Казалось, Михаил имел достаточно оснований полагать, что Сашенька любит его. Он еще не раз целовал ее при встречах, когда заходил повидаться в старый институт, а затем и при прощаниях, в том числе когда провожал в район ее дома. Именно в район дома, а не до дому, так как Сашенька неизменно уклонялась от его попыток проводить ее до подъезда. У Михаила создалось впечатление, что она боится случайно попасться с ним на глаза своим родителям, хотя его звонков домой по телефону совсем не стеснялась. Обычно трубку брали отец или мать. Голос отца сопровождали нотки старческого дребезжания, и он чем-то напоминал Михаилу голос его бывшего начальника и учителя Николая Васильевича Ломакина. Материнский же голос, тоже немолодой, был полон такой всегдашней любви, теплоты и нежности к дочери, что этого нельзя было не заметить: «Лапушка! Подойди к телефону! Это тебя!»
Пожалуй, именно эти два голоса и объяснили Михаилу причину решимости Саши посвятить себя не мужу, а родителям – они больше нуждались в ней, чем она нуждалась в муже, который мог ей наделать детей, а она не хотела рожать детей для жизни в тоталитарном обществе – этого она не скрывала.
После выхода его книги по специальности Михаил подарил ей экземпляр. Оказалось, что кроме Сашеньки книгу прочел и ее отец, который тоже работал в системе научно-технической информации. В результате Михаил получил от этого семейства еще один комплимент. – «Папа сказал, что до сих пор никто не мог объяснить ему одну вещь (Саша не сказала, какую), А в вашей книге он нашел объяснение, которое его вполне удовлетворило». Михаил тогда понял, что мнение отца для нее значит очень много, и что похвала отца автоматически означает похвалу и от нее.
И все же при всей естественности потрясающей теплоты и любви в отношении ее родителей к дочери оно казалось Михаилу достаточно эгоистичным. Она обслуживала все хозяйство, совершала покупки – и за всем этим у нее само собой куда-то в будущее, а то и в никогда отодвигалась мысль о собственной семье. Пожалуй, в свои двадцать восемь лет она уже привыкла обходиться без секса и даже без мечты о нем. Несмотря на посетившие его видения Михаил все же склонялся к убеждению, что и его Сашенька тоже не любит – разве что как-то неравнодушна. У него уже давно для определения большой заинтересованности женщины в мужчине выработался безошибочный критерий. Если она приглашает зайти в свой дом, где его могут увидеть ее родители, муж или дети, значит, очень заинтересована, если не приглашает – то нет. Сашенька же не только не приглашала, но даже отводила его в сторону от дома, чтобы можно было поцеловаться на прощанье вне видимости из родительских окон. Стало быть, определенно не любила. Так было даже и лучше. Ведь он никогда не мечтал ни овладеть Сашей, ни пудрить ей мозги, будто сам любит ее. Чего не было, того не было. А вот симпатия и общение в сфере высокого духа оставались постоянно. ТО, что было ниже тонких материй, не соединяло их. Однако ему так и не забывалось, как он по-печорински привлек ее за талию, чтобы в первый раз поцеловать, и как она тогда ему ответила. А еще – как много позже, попрощавшись с ним в районе своего дома, Сашенька сказала: «Однако какая у вас мягкая борода!» – и Михаил ответил: «Я рад, что вам нравится!» – и поцеловал снова. Все-таки сколько-то Сашенька его любила – пусть лишь так, как могла разрешить себе при главной любви к папе с мамой – и не сильнее, нет.
Михаил снова вернулся к настройке приемника. Треск в эфире, вспышки поп-музыки, обрывки речей – все это раздражало с нарастающей силой, и он хотел уже совсем бросить поиск, как вдруг замер, поняв, что попал на нужную волну. Это было начало «Вальпургиевой ночи» Шарля Гуно. Великий композитор сумел и из чертовщины достать Божественную красоту, которая для всех красота – и для чистых и для нечистых. Под нее можно было думать о чем угодно, но только не о скверне – она говорила о достоинстве и благородстве и поднимала над обыденностью и суетой. Впрочем, она позволяла вообще ни о чем не думать, давая возможность уйти в нее целиком. С музыкой Небесной силы в душе могло проснуться от долгой спячки что угодно, о чем и думать забыл, или могло еще сильней всколыхнуться то, что и вообще никогда не забывалось. Не один Гуно был способен вызвать подобный эффект. Верди, Вивальди, Моцарт, Альбинони, Беллини, Шуберт, Чайковский, Сен-Санс, Римский —Корсаков, Рахманинов, Варламов – да о всех сразу не вспомнишь. К сожалению, ни одно из крупных произведений этих авторов не обходилось без скучных мест, которые никак не задевали Михаила. Один лишь Камилл де Сен-Санс написал вещи, которые захватывали его от начала и до конца.
