С этой разницей в благосостоянии семьи Гофманов и своей собственной Михаил вскоре соприкоснулся сам. После отъезда из дома отдыха, но еще перед возвращением в Москву, он вместе с родителями прожил несколько дней в Ленинграде у дальних маминых родственников. В один из этих дней он позвонил Машеньке, и они договорились вместе пойти в Эрмитаж. Там они бродили по анфиладам дворца мимо бессчетных картин и скульптур, и, иногда, глядя на изображенные мастерами живописи великолепные обнаженные женские тела, Михаил с ужасом чувствовал внутри брюк неподвластное нарастающее напряжение, которое вряд ли можно было полностью скрыть от посторонних глаз, но особенно страшно – что и от глаз Маши, даже если глубоко засовывать руку в брючный карман, однако только это и оставалось делать, покуда напряжение не спадало, а оно было долгим. Но, видно, Машенька была достаточно хорошо воспитана, чтобы не замечать неудобств и смущения Михаила, даже если от ее внимания ему ничего не удалось скрыть. Такой вывод он сделал после того, как Машенька после выхода из Эрмитажа предложила ему поехать в знаменитое своими тортами и пирожными кафе «Норд», совсем недавно переименованное во время политической кампании «по борьбе с низкопоклонством перед иностранщиной» в кафе «Север». К счастью, на качестве кондитерских изделий в «Севере» идеологическая борьба еще не сказалась. У Михаила была с собой лишь трешка, которую дали ему родители, и он не представлял, хватит ли этого в знаменитом заведении на него и на Машеньку, но она снова взяла инициативу на себя и просто повела его туда, как маленького. Удивительно, но она смогла сделать это совсем необидно для подростка с легко уязвимым самолюбием, каким был Михаил. Не иначе, как что-то естественное и материнское проявляется в поведении добрых и благородных женских натур гораздо раньше, чем они выйдут замуж, родят детей или даже кого-то полюбят. А уж Машенька безусловно была к нему внимательна и добра. В «Норде» Михаил впервые испытал затруднения от недостатка гастрономических знаний. Меню предлагало не просто черный кофе и кофе с молоком, более того, там вообще не было таких плебейских названий. Предстояло выбрать что-то из неведомого ассортимента: кофе по-турецки, кофе по-варшавски, кофе по-венски и какого-то кофе еще. Терра инкогнита скрывалась для него и в списке пирожных. Однако Машенька снова пришла на помощь и повела за собой, и им обоим все очень понравилось. Когда же пришло время расплачиваться, Машенька, опережая его, дала официанту свою десятку, и улыбнувшись его конфузливости, почти незаметно показала глазами, чтобы он убрал свою трешку.
Михаил за всю свою дальнейшую жизнь ни разу не усомнился в том, что с той Машенькой, которую он знал в юности, время ничего не сможет сделать, будь она давно уже не Машенькой, а Марией Николаевной, возможно, даже уже и не Гофман, а с другой фамилией – по мужу. Хотя почему бы ей было не сохранить свое старое доброе семейное имя, которое она смолоду умела достойно нести? Гофманы всегда честно учились, честно работали, честно любили. Несмотря ни на что, творившееся вокруг, они верили, что этим можно заслужить свое счастье. И им – таки воздалось по их стараниям и вере даже в ту пору, когда беспредельному истреблению и мучительству народа и названия соответствующего нельзя было найти! И наверняка в той или иной степени похожих на Гофманов людей среди русских немцев было очень и очень много. Они сделали для своей подлинной, а не исторической родины – России – очень много доброго и полезного. Отчего же исконной русской ментальности в отношении к русским же немцам была перво-наперво присуща инстинктивная неприязнь? Михаил знал это и за собой. Виновата ли в том была война не на жизнь, а на смерть с немцами, которых их фюрер повел в Поход на Восток, чтобы установить там свое абсолютное господство? Да, безусловно, была. Однако и десятилетия спустя, когда Михаил уже представлял, что Гитлер лишь чуть – чуть опередил Сталина на старте борьбы за мировое господство, а по природе эти два вождя, два исчадия ада, были сходны как братья (только Гитлер к своим был помягче, чем Сталин), он чувствовал, как напрягается все его тело и сжимаются кулаки, когда он на русских и болгарских курортах слышал громкую самоуверенную немецкую речь, особенно если они после пива горланили свои немецкие песни. Почему из-за одного этого у него, да и у многих других, автоматически возникало состояние, когда «Оружия ищет рука»?
