Легкое дыхание (с. 290). – Газ. «Русское слово», М., 1916, № 83, 10 апреля. О происхождении этого рассказа Бунин пишет так: «Рассказ „Легкое дыхание“ я написал в деревне, в Васильевском, в марте 1916 года: „Русское слово“ Сытина просило дать что-нибудь для пасхального номера. Как было не дать? „Русское слово“ платило мне в те годы два рубля за строку. Но что делать? Что выдумать? И вот вдруг вспомнилось, что забрел я однажды зимой совсем случайно на одно маленькое кладбище на Капри и наткнулся на могильный крест с фотографическим портретом на выпуклом фарфоровом медальоне какой-то молоденькой девушки с необыкновенно живыми, радостными глазами. Девушку эту я тотчас же сделал мысленно русской, Олей Мещерской, и, обмакнув перо в чернильницу, стал выдумывать рассказ с той восхитительной быстротой, которая бывала в некоторые счастливейшие минуты моего писательства».
Г. Н. Кузнецова в «Грасском дневнике» пишет о том, как говорили о «Легком дыхании».
«Я сказала, что меня в этом очаровательном рассказе всегда поражало то место, где Оля Мещерская, весело, ни к чему, объявляет начальнице гимназии, что она уже женщина. Я старалась представить себе любую девочку-гимназистку, включая и себя, – и не могла представить, чтобы какая-нибудь из них могла сказать это. И. А. стал объяснять, что его всегда влекло изображение женщины, доведенной до предела своей „утробной сущности“. Только мы называем это утробностью, а я там назвал это легким дыханьем. Такая наивность и легкость во всем, и в дерзости, и в смерти, и есть „легкое дыхание“, недуманье. Впрочем, не знаю. Странно, что этот рассказ нравился больше, чем «Грамматика любви», а ведь последний куда лучше…» (ЛН, кн. 2, с. 263–264).
Третий класс (с. 297). – Газ. «Новая русская жизнь», Гельсингфорс, 1921, № 74, 2 апреля, под заглавием «Записная книжка». В этом рассказе Бунин вспоминает свое путешествие на Цейлон весной 1911 г., оставившее огромный след в его душе и творчестве. Во время путешествия писатель вел дневник. Под впечатлением этой поездки написаны также этюды «Ночь» и книга «Освобождение Толстого».
Косцы (с. 305). – Альм. «Медный всадник», Берлин, 1923, кн. 1. Сохранилась запись Бунина от 9 ноября 1921 г.: «Нынче неожиданно начал „Косцов“, хотя, пописав после обеда, вдруг опять потух, опять показалось, что и это ничтожно, слабо, что не скажешь того, что чувствуешь, и выйдет патока, да еще не в меру интимная, что уже спета моя песенка. Утешаю себя только тем, что и прежде это бывало, особенно перед „Госп<одином> из С.-Фр<анциско>“, хотя можно ли сравнить мои теперешние силы, и душевные и физические, с силами того времени? Разве та теперь свежесть чувств, волнений! Как я страшно притупился, постарел…»
Поводом к написанию рассказа послужило следующее воспоминание Бунина: «Когда мы с моим покойным братом Юлием возвращались из Саратова на волжском пароходе в Москву и стояли в Казани, грузчики, чем-то нагружавшие наш пароход, так восхитительно сильно и дружно пели, что мы с братом были в полном восторге всем существом и все говорили: „Так только могут петь свободно, легко, всем существом только русские люди“. Потом мы слышали, едучи на беговых дрожках с племянником и братом Юлием по большой дороге, и слышали, как в березовом лесу рядом с большой дорогой пели косцы – с такой же свободой, легкостью и всем существом» (Бунин И. А. Соч.: в 3 т. Т. 2. М.: Худож. лит., 1982. С. 541).
Митина любовь (с. 311). – Журн. «Современные записки», Париж, 1925, кн. XXIII, XXIV. Повесть во многом автобиографична. Бунин воскрешает в ней свою юношескую любовь к В. В. Пащенко, дочери елецкого врача. Это подтверждает и В. Н. Муромцева-Бунина. «В „Митиной любви“, – пишет она, – правда, нет ни одной автобиографической черты внешней, но зато переживания Мити – это переживания юноши Бунина… И, мне кажется, нигде Иван Алексеевич не приоткрыл своих любовных переживаний, как в „М<итиной> л<юбви>“, тщательно закамуфлировав их» (НМ, 1969, № 3, с. 219–220). Кате автор придал некоторые черты В. В. Пащенко: непостоянство, недостоверность чувств. Как и Пащенко, Катя бросает Митю ради другого человека.
Письма Бунина к Пащенко подтверждают автобиографичность переживаний героя повести.
Внешние моменты повести были взяты из действительности. В. Н. Муромцева-Бунина вспоминала: «Название „Митина любовь“ произошло оттого, что у нас в то лето в Грассе гостил один Митя, сын родовитого помещика, очень молодой, тихий и застенчивый, и вот Иван Алексеевич представил, что такого барчука сбивает староста, чтобы получить бутылку водки и еще что-нибудь…» (НМ, 1969, № 3, с. 215). Речь идет о Дмитрии Алексеевиче Шаховском, который позднее подтвердил эти слова: «Летом 1923 г. я жил с Буниными на их даче „Бельведер“ в Грассе… Ив<ан> Ал<ексеевич> писал тогда „Митину любовь“, и
