– Максим Николаевич, куда же вы? Мы еще не закончили разговор.
– Мне нужно идти.
Люда встала и пошла за соседом, сделав Виктору знак не следовать за ней.
– Максим Николаевич, но мы еще не решили насчет комнаты. Для меня это очень важно.
– Можете решить этот вопрос с Аней и договориться с ней обо всех деталях. Деньги тоже заплатите ей, – проговорил он быстро, словно ему было противно слышать собственный голос.
– Значит, вы согласны ее продать?
– Да.
– Правда?.. Ладно. Это хорошо.
Если бы он поверил своим ушам, то сказал бы, что в этой ее фразе было больше разочарования, чем радости. Но он не поверил, так как теперь, как ему казалось, все звуки на свете несли одно разочарование.
Он шел по улице медленно, понемногу отдаляясь от дома. Он настойчиво пытался побороть свои мысли и ощущения, и ему показалось, что это ему удалось. Но чтобы это удавалось ему и дальше, нужно идти осторожно и неторопливо, будто по краю обрыва, на дне которого бушует огонь, и любое неосторожное движение или легкий порыв ветра могут привести к падению. Он знал, что рано или поздно упадет и сгорит в мучениях, но настойчиво шел, осмотрительно и не спеша, чтобы не свалиться на улице.
Если бы Максим Николаевич оглянулся в сторону дома, то увидел бы Люду, провожавшую его взглядом из окна на втором этаже. Но ему не пришло в голову оглянуться, как не могло прийти в голову, что в душе Людмилы в эти минуты вспыхнула искра печали. Он не обернулся, несмотря на сильное желание Люды, чтобы это произошло.
Люде было семь лет, когда осенним утром мать разбудила ее, говоря, что ее ждет приятный сюрприз. Она помогла встать с постели и повела за руку, другой рукой прикрывая ей глаза. Подведя ее к окну на кухне, выходившему на большой двор, мать убрала руку и сказала:
– Посмотри – снег! Выпал ночью. Чудесно, правда?
Не только двор, но и весь мир блистал густой белизной, но Люда не обрадовалась, а лишь уныло посмотрела в окно.
– Ты не рада? Ты разве не любишь снег? – удивленно спросила мать.
– Я думала, когда ты уберешь руку, я увижу папу, – ответила Люда без особого выражения, грустно глядя перед собой.
В тот момент ей привиделся силуэт отца, который медленно шел по снегу, удаляясь от дома. Она мечтала, чтобы он обернулся, увидел ее и помахал ей рукой, как делал всегда, уходя из дома. Но он не обернулся. И больше она его не видела – ни в воображении, ни наяву. И все же она продолжала ждать его возвращения, и чем больше вырастала, тем сильнее становилась ее обида на отца. Тогда Люда не понимала – как была не в силах понять и позднее, – как мог ее папа, говоривший, что она – самое дорогое, что у него есть, уйти однажды из-за ссор с матерью и не вернуться. Она знала, что мать прилагает максимум усилий, чтобы не позволить ему видеть Люду, – в наказание за его уход, но продолжала ждать его. Вначале ей хотелось, чтобы он забрал ее с собой, потом она ждала его возвращения, чтобы увидеться, затем стала надеяться хотя бы на письмо. Ничего подобного не случилось. Ей не хотелось верить, что ее папа мог подчиниться давлению матери и отказаться от встреч с дочкой. Она предпочитала думать, будто он умер, чем смириться с мыслью, что он с такой легкостью отказался от нее. И начала внушать себе, что отца больше нет. Часто, укрывшись с головой одеялом, она подолгу рыдала – беззвучно и горько, прячась от матери, чтобы та не догадалась о ее переживаниях и не обрадовалась его смерти. Позже Люда выяснила, что отец жив. Случилось это, когда она узнала об алиментах, которые мать каждый месяц получала от него через суд. И лишь окончательно убедившись, что с отцом все в порядке, осмелилась задать вопрос:
– Значит, папа не умер?
– А кто тебе сказал, что он умер? – удивленно спросила мать.
– Я сама так подумала.
– Можешь считать, что умер. Тебе очень не повезло, что он твой отец.
– Но он так любил меня!
– Он никого не любит, кроме себя. Он забыл о тебе и легко от тебя отказался.
Почему отец признал поражение и примирился с матерью, пожертвовав дочкой, Люда не понимала. И мечтала увидеть его, чтобы спросить: «Почему ты забыл меня, папа? Почему ты не боролся за меня?»
Однако, повзрослев, она стала думать иначе. И каждый раз приходила к одному и тому же выводу, вызывавшему у нее усмешку: «Даже если я увижу его, задам ему этот вопрос и услышу ответ, что изменится? Ничего». Она убеждала себя в том, что они с отцом, встретившись теперь, не узнали бы друг друга. А если бы и узнали, то, совершенно чужие, не стали бы ни о чем спрашивать друг друга. Теперь Людмиле было все равно, тем более что она больше не нуждалась в отце. И если бы кто-то разбудил ее однажды утром и прикрыл ей глаза, сказав, что ее ждет сюрприз, она ожидала бы увидеть что угодно и кого угодно, но только не отца, – его она не желала видеть совсем.
