Но в сердце Максима Николаевича надежды не осталось. Потому что эта надежда была связана не с русской душой вообще, а исключительно с одной душой – Людмилы. Душой, которую он любил беспамятно, хоть и не понимал ее до конца. Она казалась ему составленной из противоречий, такой, которая, вместе с тем, умела выражать себя так захватывающе честно и искренно, что сводила его с ума и лишала сил.
Он приехал в деревню, оставив работу и друзей и никому не сообщив об этом, в надежде если не победить любовь, то хотя бы излечиться от ее мук. Хотел заглушить боль в сердце и обрести способность вновь жить обычной жизнью с ее неизбывными страданиями. Но произошло нечто другое. Вдали от города и его обитателей, от пыльного и отравленного воздуха та жизнь постепенно стала забываться, оставляя место одной лишь любовной горячке, завладевшей им с новой силой. Леса вокруг источали один только Людин аромат, дни своим бледным светом не освещали перед ним в этом мире ничего, кроме Людиного лица, а ночами все погружалось во мрак и засыпало, кроме любовной тоски по Людмиле. Когда неподалеку от дома над замерзшей рекой свистел ветер, Максиму Николаевичу казалось, что он слышит стон Люды, изнемогающей под тяжелым мужским телом.
В уединении его любовные страдания очистились от примесей, будто оказавшись погруженными в более благоприятную среду. Временами он обнаруживал себя сидящим на железнодорожном перроне, в ожидании поезда, и едва тот с грохотом подходил, испуганно вставал и отправлялся домой, – через лес, пробираясь по сугробам, доходившим до колен, а пес Маркиз шел рядом, запыхавшись, не понимая, что происходит с хозяином. Через две недели приехала дочь Аня. Когда он открыл дверь, она облегченно выпалила:
– Слава Богу, ты здесь! Не знаю, что было бы со мной, если бы я тебя не нашла.
– Что случилось? – спросил Максим Николаевич с удивлением и беспокойством.
– Папа! – воскликнула она с упреком, входя. – Ты еще спрашиваешь, что случилось? Исчезаешь внезапно, никому ничего не сказав, и спрашиваешь, что случилось? Я чуть не умерла от переживаний. Я узнала о твоем отсутствии два дня назад. Думала, ты у себя, пока мне не позвонил один твой коллега по университету и не спросил, почему ты уже много дней не появляешься на работе. В коммуналке соседи сказали, что тебя там давно нет. Я опросила всех знакомых, друзей, но никто ничего толком не знает. Я хотела заявить в милицию, но тут вспомнила про дом и примчалась сюда, надеясь на удачу… Ну почему? Почему ты ведешь себя так, папа? Что с тобой случилось? Скажи мне, ради Бога! Ты не представляешь, сколько я пережила, пока искала тебя. И всю дорогу сюда проплакала – от страха, что не найду тебя.
Максим Николаевич смотрел на дочь, пока она рассказывала о пережитых тревогах, а потом подошел и крепко обнял ее, чуть не плача. Это был один из тех редких моментов – вернее, единственный момент, – когда он почувствовал, что освободился от любви к Люде. Отцовское чувство с неимоверной силой нахлынуло на него, окатило, растеклось… А любовь неожиданно отошла на задний план, сжалась и стала до того незначительной, что на мгновение он испытал одновременно стыд и сожаление: что же он наделал? Почему начал издеваться над собой и дочерью? Максим Николаевич почувствовал угрызения совести, вспыхнувшие огнем в его сознании, сразу обжигая и излечивая, освещая его мир бледным пламенем, сквозь которое он увидел окружающее другими глазами. Потом он будет вспоминать эти недолгие мгновения, пытаясь вновь ощутить вкус того – другого – счастья и другой боли.
Аня попыталась уговорить его вернуться вместе с ней, – к нормальной жизни, работе, друзьям. Она считала причиной его кризиса разочарование в жизни, достигшее предела. Отец не опроверг ее точки зрения и не подтвердил ее, но возвращаться категорически отказался: ему необходимо побыть одному, чтобы пересмотреть кое-какие моменты своей жизни.
В тот вечер они долго беседовали. В какой-то момент Аня вспомнила, что его соседка по коммунальной квартире, «та молодая женщина, которую, кажется, зовут Людмилой», расспрашивала о нем и утверждала, что он ей очень нужен.
Аня уехала, исчез ее силуэт, машущий из окна вагона. Забылся их разговор вместе с мгновениями освобождения, и в памяти осталась лишь мельком оброненная короткая фраза о той молодой женщине, «которую, кажется, зовут Людмилой», и ее поисках Максима Николаевича.
