Лейла покачала головой. Отец тут же остановил машину и купил сразу три арбуза, и она сочла это искренним выражением его радости, подумав, что отец не умеет выражать чувства словами.
Стояла жара. Кипарисы, растущие по сторонам дороги, были покрыты пылью и клонились от ветра. За ними тянулись голые луга, по которым тут и там кружились пыльные столбы, похожие на диких животных, разгуливающих по своим владениям. Когда подъехали к городу, Лейла различила доносившийся издалека призыв к молитве. Этот печальный голос, который она не слышала целых семь лет, вызвал в душе непонятную грусть. Отец пробормотал короткое заклинание. С первых минут встречи он казался Лейле другим, не тем, кого она покинула семь лет назад: волосы поседели, лицо постарело.
Но главное отличие заключалось не в этом. В чем? – она не могла понять.
Дома, обходя комнаты вместе с матерью, Лейла увидела через приоткрытую дверь родительской спальни отца, сидящего на полу в молитвенной позе. Она знала о перемене, произошедшей в нем, и, тем не менее, зрелище показалось ей необычным. Мать с удовольствием прокомментировала:
– Наконец-то он обратился к Богу и теперь не пропускает ни одной молитвы. А иногда встает по ночам и читает Коран.
Мазен же добавил насмешливым тоном:
– Но он все еще работает с народом: зимой участвует в массовых молитвах о ниспослании дождя. В прошлом году организовал такую молитву и призывал к участию в ней с таким же рвением, как призывал раньше к демонстрациям и протестам.
Мать недовольно замахала руками:
– Но молитва, в отличие от демонстрации, всегда уместна и приносит свои плоды.
– И дождь пошел? – спросила Лейла с любопытством.
– Нет, – ответила мать. – Но я имею в виду, что она в итоге ведет в Рай, а не в тюрьму.
Вздохнув, мать добавила:
– Как бы там ни было, отчаиваться нельзя. Дождь наверняка будет.
– А ты видишь на небе что-то, кроме адского пекла? – спросил Мазен тем же насмешливым тоном.
Мать ничего не ответила. На небе действительно стояло одно лишь палящее солнце – ни облака, ни дождя, ни надежды.
В тот день отец был чем-то обеспокоен: уходил и возвращался, разговаривал со всеми, кроме Лейлы, хотя внимательно прислушивался к каждому ее слову и пожеланию. Если она просила воды, отец спешил сам подать стакан.
Вечером, когда все разошлись и Лейла осталась одна на веранде, отец пришел и сел с ней рядом. Неожиданно он положил руку ей на плечо, и она приблизилась к нему, чтобы он мог ее обнять. Она почувствовала быстрые удары его сердца, затем услышала его взволнованный голос:
– Я горжусь тобой. Ты оправдала мое доверие.
И в этот момент, когда отец обнимал ее с волнением и силой, Лейла поняла, что ее успех принадлежит не только ей, но и отцу. Это было его решение – отправить дочь на учебу, и неудача означала бы в первую очередь поражение для него.
За те семь лет, что она провела в России, отец написал ей всего один раз, а потом стал ограничиваться приветами, которые передавал через других. Лейла вдруг поняла, что за этим его молчанием стояло тяжкое, терзающее беспокойство, не позволявшее ему писать. В течение семи лет судьба Лейлы не только беспокоила отца, а – скорее всего – мучила его до того самого дня, пока он не убедился, что его решение об отправке дочери на учебу за границей не было ошибочным и его замысел оказался удачным. И даже, возможно, это решение – или она сама, Лейла, – было единственным удачным замыслом во всей его жизни.
Оказавшись в теплых объятиях отца, который прижимал ее к себе с необычайной нежностью, Лейла почувствовала к нему глубокую жалость. Ей захотелось сделать для него что-нибудь хорошее. Но что она могла? Тем более что за этой удачей, которой он так гордился, она скрывала новое оправдание для поражения другого рода. Лейла закусила губу, борясь с ужасным чувством вины.
Возможно, отец никогда не узнает о том, что она совершила, и, очевидно, нет повода для страха, – во всяком случае, в эти минуты. Но факт, что внутри успеха скрывалось самое большое разочарование для отца, камнем давил ей на душу и вызывал стыд и сожаление.
За те три месяца, которые Лейла провела на родине, она увидела, что этот бунтарь, против которого она когда-то, дрожа от страха, осмелилась восстать, превратился в человека слабого, грустного, побежденного, сидящего на полу со склоненной головой и вымаливающего милости у Бога. За все это время он ни разу не спросил дочь о том, что произошло в Советском Союзе. В тех редких случаях, когда разговор заходил об этом, он недолго слушал, а затем, не дожидаясь окончания беседы, вставал и уходил. И лишь однажды, когда Лейла начала рассказывать о белых ночах Петербурга, с любопытством поинтересовался:
– А как тогда люди держат там уразу?
– Я не знаю ни одного, кто держал бы там пост, папа.
