Она не заметила, как вдруг потеряла равновесие и рухнула вниз, не успев ни за что ухватиться. Руки ее мгновенно ослабли, и она не смогла удержаться за перила балкона. Предметы словно отдалились от нее и сознательно толкнули вниз. Да и за что можно было уцепиться: за воздух? За звуки? За огни, светящиеся в окнах? Все предметы вокруг увеличивались в размерах, росли, и – одновременно – отдалялись, становились недостижимыми, и огромная сила тянула Галину вниз, не обращая внимания на ее удивленный крик. Громкий вопль разнесся в ночной мгле, пока не достиг земли и не прервался навсегда.
Рашид вытаращенными глазами смотрел на распростертое на земле голое тело. Позвонивший милиционер сообщил, что его жена погибла в результате несчастного случая, и назвал адрес, но больше ничего не добавил.
Он слышал биение собственного сердца и чью-то речь, не в силах ничего понять. Кругом ходили люди, одни из них задавали вопросы, а другие отвечали: «Упала с балкона десятого этажа. Была в номере с несколькими мужчинами. Была пьяна».
Рашид отошел в сторону. Все вокруг начало таять в хаосе – хаосе звуков, красок, движущихся фигур, и даже холодный воздух смешался с огнем, бушевавшим в душе.
Значит, она изменяла ему. И не с одним, а с несколькими мужчинами. И не в отдельности с каждым из них, а со всеми сразу. Он почувствовал боль в животе и головокружение. Внутренности свело судорогой, и какая-то масса неудержимой волной хлынула изо рта и носа.
Глубокой ночью, когда Рашиду наконец удалось добраться до постели, он услышал голос: «Ты был глуп. Тебя жестоко обманывали. Ты считал ее чистой и верной, а она тебе изменяла». В последующие дни он не понимал, были ли те фразы единственными в этом мире, или он оказался не в состоянии расслышать что-либо иное. Повсюду его преследовал один и тот же голос: «Ты был глуп. Тебя жестоко обманывали. Ты считал ее чистой и верной, а она тебе изменяла».
Когда Лейла пришла к нему, он открыл дверь и молча вернулся на свое место – на кухню, наполненную табачным дымом, где сидел возле переполненной окурками пепельницы. Его трехлетний сын Фарес тихо играл в соседней комнате. Лейла села неподалеку, не зная, с чего начать разговор. Затем проговорила:
– Это большая беда. Но жизнь продолжается, Рашид.
Он не ответил. Глядя вниз, с силой вдохнул в себя дым от зажженной сигареты и задержал дыхание. Лейла смотрела на него, ожидая, когда он наконец выдохнет. Прошло несколько секунд, и Лейла хотела уже попросить его выдохнуть. Она впервые видела его курящим подобным способом и подумала, что он, несомненно, погубит себя, если будет и дальше курить именно так. Наконец он медленно выдохнул густой дым через ноздри, и Лейла, вздохнув, сказала:
– Рашид, что случилось – то случилось. Ты ничего не изменишь. Но нельзя позволить несчастью погубить себя.
Он снова не ответил, словно не слышал ее слов, и продолжал курить, глядя перед собой.
– Рашид! Я понимаю, как тебе тяжело, но ты не должен сдаваться. Попробуй найти в себе какие-то силы.
Он поднял голову и бросил на нее взгляд, показавшийся в первый момент вопросительным: «Ты действительно понимаешь это?» Но Лейла быстро отвела глаза. Под его взглядом она неожиданно почувствовала себя соучастницей преступления, жертвой которого он оказался. Лейла встала:
– Я посмотрю, как там Фарес.
Он промолчал. Ее голос, разговаривающий с ребенком, донесся до него из соседней комнаты. Потом она играла с малышом и рисовала что-то на бумаге. После этого голоса смолкли, и Рашид вновь погрузился в свою напряженную тишину.
После этого Лейла приходила еще, но каждый раз находила его в прежнем состоянии. Казалось, дни были не властны над ним, и он стал затворником одного мгновения. После тщетных попыток вызвать его на разговор Лейла шла к ребенку, спрашивала, не голоден ли он, и мальчик отвечал, что папа его накормил. Проведя с ним некоторое время, она вновь возвращалась к Рашиду, чтобы повторить свои попытки. И каждый раз уходила, ничего не добившись и не зная, чем ему помочь.
А Рашиду во мраке его беспросветного одиночества то и дело слышался звонок в дверь, и он, сгорая от нетерпения, открывал и видел улыбающееся лицо Лейлы, а где-то вдалеке раздавался другой звук, – слабый, словно доносившийся из-под развалин голос, он спрашивал: «Почему ты меня не любишь?»
Постепенно он стал ездить на работу, где проводил несколько часов, пока на него не нападала тоска. Тогда он торопливо уезжал домой, задыхаясь, чтобы вновь предаться одиночеству и печали. Казалось, он ожидал наступления конца, но не знал, каким он должен быть.
