Однажды – это было спустя три месяца после смерти Галины – Рашид вышел на улицу в конце рабочего дня. Моросил дождь. Сев в машину, он поехал, не выбирая маршрута. Вдруг заметил, что проезжает по хорошо знакомой улице: здесь находилось студенческое общежитие, где он прожил все годы учебы. Рашид убавил скорость и, отъехав вправо, остановился. Не выходя из машины, долго всматривался в улицу сквозь мрак своей печали. Потом он вдруг увидел себя шагающим по противоположному тротуару, – свободным, еще не знакомым с Галиной, спешащим, уверенным в себе, полным идей, которые собирался обсудить на ближайшем партийном собрании. С сердцем, бьющимся от мечты, с глубоким спокойствием на душе и лицом, светящимся, как надежда.
Он смотрел в темноту и видел себя на противоположном тротуаре, шагающим туда и обратно и ведущим оживленный и громкий спор. Он даже услышал обрывки слов, смех, разговор о встрече, увидел себя машущим кому-то, стоявшему наверху в окне: «Завтра, в семь вечера». Он попытался вспомнить, что ему нужно было сделать в то «завтра» в семь вечера, и не мог. Но подтвердил стоявшему в окне еще раз: «Точно! Завтра в семь вечера». А потом повернулся и ушел – твердыми, уверенными шагами. Звук этих шагов стоял в воздухе, пока не пропал совершенно и не исчез в темноте тротуара, погруженного в мечты. Тротуара, уходящего протяженностью в годы и дни умчавшегося времени, которое никогда не возвратится.
И в этот момент Рашид неожиданно понял, что не только Галина изменила ему, – он сам изменил себе в первую очередь, и не единожды, а многократно.
Он заблуждался, считая себя победителем, держащим жизнь за глотку.
В действительности он не переставал приближаться к собственному крушению.
Горечь охватила его, и он, упав на руль, затрясся в рыданиях. Когда поднял голову, улица опустела.
Рашид завел мотор и поехал, сам не зная куда. Доехав до Невского, остановил машину. Выйдя из нее, пошел пешком. Недавно нахлынувшие мысли не оставляли его. В воздухе стояло холодное уныние – под стать серому вечеру.
Рашид стал разглядывать город. Ленинград, куда он приехал шестнадцать лет назад, полный надежд… В первое время он был уверен, что не уживется здесь. Помнится, стояла осень, и все вокруг окрасилось в серый цвет: и бледное небо, и вода в реке, и дома, и статуи, и даже воздух. Все выглядело серым, холодным и чужим, и во всем чувствовалась какая-то гордыня. Город словно говорил: «Стой на месте, соблюдай дистанцию и не приближайся». Эти величественные, примыкающие друг к другу здания, каждое со своей неповторимой архитектурой и орнаментом, своим гордым спокойствием внушали Рашиду трепет.
Он не знал, когда эта серая мощь захватила его и пленила своим странным очарованием.
На углу Невского и набережной Мойки он зашел в Литературное кафе. Он не был здесь восемь лет. С того вечера, когда приходил сюда вместе с Лейлой.
На этот раз ему не пришлось стоять в очереди. В кафе произошли существенные перемены: изначальное место кафе теперь занимали два магазинчика – в одном из них продавались сувениры, во втором – цветы. Между ними тянулся проход с лестницей, ведущей на второй этаж. У окна, выходящего на улицу, стоял круглый стол, за которым сидел вырезанный из камня Пушкин. Вид поэта показался Рашиду жалким, словно великий лирик был изгнан со своего места и посажен у входа напротив сувенирной лавки в роли швейцара, зазывающего посетителей и туристов.
А само кафе переселилось на второй этаж. Рашид поднялся по лестнице, все еще глядя на Пушкина, сидящего за столом с пером в руке и смотрящего в никуда.
Он занял один из столиков. И не увидел в зале скрипачки. Все столики были покрыты темно-зелеными скатертями, окна прятались под тяжелыми, тоже зелеными шторами, кафе стало темным и неуютным, словно здесь приготовились к траурному вечеру.
Никто не обратил на Рашида внимания, но он почувствовал, что и этот зеленый цвет, и тусклое освещение, и унылая зеленая тишина созвучны его переживаниям, и даже Пушкин, сидящий у входа, понимает и сочувствует его страданиям. А может, не только понимает, но и видит его насквозь, как есть, – истекающей кровью жертвой. Как истекал кровью когда-то он сам, пока не умер.
Рашид заказал рюмку водки и овощной салат. Выпил водку, но салат не съел. Заказал еще водки, потом – еще.
И увидел себя сложившим руки на столе и смотрящим вниз, в попытке скрыть волнение.
Тогда, много лет назад, ему казалось, что он забыл о Галине. И неожиданно переполнился любовью, словно печальный голос скрипки звучал лишь для них двоих – его и Лейлы. Этот голос будто говорил за него, и не нужно было слов, а достаточно было лишь поднять голову и взглянуть в лицо Лейлы. Поднять голову в тот момент, когда между ними тянутся струны, дрожат, даже не по воле музыкантши, а от его, Рашида, дыхания, ударов его сердца, словно рассказывая историю его души, и ему нужно всего лишь поднять голову, чтобы она все поняла.
Он медленно, неуверенно поднял голову, будто говоря: «Я люблю тебя, Лейла».
И взглянул на нее.
