В ту осень Максим решил жениться на ней и поклялся хранить верность ей до конца жизни. И он сдержал клятву и сохранил свою любовь, несмотря на то, что в его жизни время от времени появлялись другие женщины, когда он ездил в командировки в Москву или когда Лариса уезжала навестить родителей летом. Но он никогда не считал эти мимолетные связи изменой Ларисе. Причина была проста и глубока: он не любил ни одну из этих женщин и никогда не позволил бы таким связям нарушить его семейный покой. В разговорах с друзьями Максим Николаевич сравнивал подобные связи с ситуацией, когда жена звонит ему и говорит, что не успела приготовить обед, и он наскоро, как попало, перекусывает в буфете.
Но в Ларисе он абсолютно не сомневался. Не потому, что отказывал ей в праве перекусить в буфете, – ему такое даже не приходило в голову – а потому, что знал ее, и знал, что она ненавидит быстро приготовленную еду, даже в прямом смысле слова. Она отказывалась заходить в буфеты и ходила в хорошие рестораны. И, даже голодная, готова была потерпеть, пока приготовят еду, не соглашаясь на малейшие скидки за счет ее качества. Он же мог в это время намазать на хлеб масло и торопливо проглотить за чтением газеты, в ожидании обеда.
Разве она могла бы согласиться на мимолетную связь с мужчиной, который немедленно забудет ее? Каждый раз, разлучаясь с женой, Максим Николаевич задавал себе этот вопрос, но всегда склонялся к мысли, что появление другого мужчины в ее жизни не может быть мимолетным, а бросит огромную тень на их совместную жизнь. И каждый раз, встречаясь с ней после разлуки, пытался обнаружить эту тень, но – безуспешно. Кто знает, не был ли он и в этом вопросе невеждой?!
Хочет он того или нет, но он не забудет Ларису, потому что она целых двадцать пять лет составляла вторую половину его жизни. Память о ней не сотрет даже смерть. Так думал Максим Николаевич, черпая ладонью горсть земли и бросая на гроб жены. Слезы катились по его щекам. Он не знал, плакал ли по ней или оплакивал собственную судьбу.
В то время, когда Максим Николаевич был занят пересмотром личной жизни, Россия пересматривала свою историю. Это совпадение еще больше усугубляло в его душе ощущение потерянности. В течение долгих лет он преподавал в университете историю КПСС, а теперь этот предмет отменили и вместо него ввели политологию, но без четкой программы и без определенного плана обучения. Неясно было, какой истории и какой науке обучать студентов.
Социалистическую революцию назвали переворотом, и в одночасье героями стали считаться белые, а не красные. Сталина назвали диктатором. На экраны вышли фильмы о массовых расстрелах сотен тысяч «врагов народа». Килограммами стали взвешивать золотые награды Брежнева, полученные им за мнимые подвиги. С улиц и из учреждений убрали памятники Ленину, местам вернули их прежние названия. История, славная еще вчера, стала выглядеть так, будто была ложью, которую грубо обнажили. Показалось страшное обличье новой правды, которую настоящее заново лепило на свой лад за темными кулисами.
В вихре этого урагана, который подорвал основы, перевернул их с ног на голову и смешал все краски в умопомрачительную смесь, Максим Николаевич нуждался в остановке, возможно, долгой, чтобы подумать, прежде чем высказать свое мнение и уверенно указать на правду. Он не участвовал в громких политических дискуссиях, которые разгорались на каждом углу, а затем рассеивались, словно густые облака дыма, исходящие из уст интеллигентов. Драматический конец, постигший великую страну, заставил его пересмотреть историю, которую он хорошо знал.
– Знаю, что никакая внешняя сила не могла бы победить нас, если бы мы обладали достаточной твердостью. Кризис начался не сегодня, а еще вчера, когда крестьянам запретили держать скот, и мясо исчезло с прилавков. Советское правительство занималось одновременно строительством космических кораблей и ремонтом обуви. Если бы сапожнику дали свой угол для работы, хлебопеку – возможность иметь свою печь, крестьянину – право держать скотину, то не случилось бы ничего из того, с чем мы имеем дело сегодня, – сказал он однажды, отвечая одному из друзей.
Его собеседник утверждал, будто катастрофа – результат хорошо спланированного внешнего заговора, на который потрачены миллиарды. Он тогда удивился словам Максима Николаевича:
– Но то, что ты говоришь, противоречит теории. Это наверняка привело бы в итоге к классовому расслоению.
– Святой теории не бывает. Это мы сделали ее такой. И в этом еще одна причина катастрофы. – А через минуту добавил: – Может быть, ты и прав. Вероятно, какие-то внешние силы поработали хорошо и помогли направить политику и экономику так, чтобы они в конце концов уперлись в стенку.
Что касалось его студентов, увлеченных идеями демократии и свободы, которые в один голос кричали о том, что предпочитают жить впроголодь, чем подвергаться репрессиям, и плевали на прошлое так, словно оно стало их единственным врагом, то им Максим Николаевич разъяснял спокойным тоном:
