Она вела Максима Николаевича при мягком свете свечи к стулу, стоявшему напротив ее стула. Он позволял себя вести, испытывая жуткий страх, усиленный приглушенным светом свечи, который сдавливал все предметы и вот-вот сдавит ему дыхание и задушит, если он останется здесь хоть ненадолго. Но он решил сыграть роль ничего не понимающего простака. Эта роль была оружием, которым Максим Николаевич будет защищаться от соседки, – как раз потому, что только дурак не понимает смысла вещей и не нуждается в оружии для участия в сражении, и может спастись, сам не зная как.
Он старательно играл эту роль в надежде, что спектакль не продлится долго. И захотел сам произнести первый тост и поздравить Наталью, но она настояла на том, чтобы нарушить традицию и сказать первое слово, приветственное. В соответствии с ролью Максим Николаевич выпил рюмку до конца и немного поел. Она же не сводила с него глаз, чувствуя, что приглушенный свет свечи, без сомнения, более уместен, – не из-за романтического настроения, которое навевает, а потому, что он поможет ей в нелегкой задаче. Мягкий свет волшебным образом стер все детали, оставив лишь размытые контуры, в том числе ее как просто женщины и Максима Николаевича – просто мужчины.
Как раз это и было нужно: неясность, отсутствие деталей, ведь Наталья прекрасно понимала, что именно они разделяли их.
Она подняла рюмку во второй раз, но тут сосед остановил ее, чтобы самому сказать тост:
– За ваше здоровье, Наталья Михайловна. Нет в жизни более важной вещи, чем здоровье. Позвольте пожелать вам здоровья и долгой жизни!
Она встала со своего места и воскликнула;
– Какой прекрасный тост! Какие чудесные слова! Мне всегда нравилось то, что ты говоришь. Спасибо тебе, Максим! Благодарю от всей души.
Опорожнив рюмку, она направилась к нему, намереваясь поцеловать в знак благодарности.
Если бы она сидела рядом и сделала неожиданное движение, ему было бы легче уклониться. Но оттого, что он видел, как она направилась к нему, и понял ее намерение, Максим Николаевич оказался бессилен что-либо предпринять. Любое действие с его стороны выдало бы его нежелание и оскорбило бы ее чувства. Он был воспитанным человеком и не смел обидеть открыто кого-либо.
Но этот его страх внушил ему ненависть к ней. Потому что именно страх стал еще одним оружием в ее руках, направленным против соседа. Оружием, которое Максим Николаевич вручал ей сам. Отдавшись судьбе, он оставался сидеть, словно прикованный к месту. И все, что он мог предпринять, – это повернуться к ней для поцелуя.
У Максима Николаевича появилось ощущение, что эта чуждая ему игра принимает серьезный оборот, и он приподнялся, отодвигаясь от соседки, боясь, что она останется сидеть рядом, и оправдываясь тем, будто хочет дотянуться до блюда с салатом. Она с радостью взялась сама накладывать ему салат в тарелку.
– Сидите, Наталья Михайловна, – он настойчиво обращался к ней на «вы» и по имени-отчеству. Такое обращение увеличивало расстояние между ними и внушало безопасность, в которой он особенно нуждался. – Сидите и не беспокойтесь. Я справлюсь сам.
Ему хотелось, чтобы соседка находилась как можно дальше от него. Но Наталья наполнила тарелку, затем направилась к магнитофону, который заняла у Люды, включила музыку и подошла к Максиму Николаевичу, приглашая на танец.
Предложение застало его врасплох. Мысль о танце совсем не приходила ему в голову, и воображение не выручило его и не подсказало ни одной спасительной мысли. Он пробормотал что-то невнятное:
– Не знаю, что и сказать вам, но я…
Она прервала его:
– Не говори ничего, лучше пойдем потанцуем. Я уверена, что ты уже давно не танцевал.
– Но я не танцую! Не танцую вообще, никогда!
– Это очень плохо. Человеку иногда нужно танцевать. Ну, давай, Максим! Тебе не кажется, что это некрасиво, чтобы дама стояла с протянутой рукой, а ты отказывался?
В конце концов, он нехотя подчинился и стал танцевать, чувствуя себя рыбой, пойманной в сеть. Наташа была близка к тому, чтобы завладеть им силой своего тела и перекрыть все ходы к отступлению, в то время как он старательно делал вид, словно не понимает смысла ее приставаний. Он отодвинулся, как бы сделав непроизвольное движение, извиняясь, будто проявил бестактность.
В полутьме, скрывавшей детали, он тонул в собственном поту, стараясь не утонуть во мраке комнаты, где ее тело растягивалось во всех направлениях и пыталось завладеть им.
