Я почувствовала себя мамашей, которая хочет замуж отдать свою не очень красивую дочь, и попыталась продемонстрировать достоинства котлеты, с трудом разломав ее вилкой, надеясь, что императрица оценит. Но внутри котлета выглядела еще хуже, чем снаружи. Я даже перемешала мясо и овощи.
— Убери это от меня! — гневно заметила императрица, отвернувшись. — Я лучше умру с голоду! У нас узников кормят лучше, чем ты меня!
Ее взгляд хлестко прошелся по мне, и я поняла, что вляпалась по самую верхнюю чакру.
— Я всё понимаю, — сказала я миролюбиво, стараясь сохранить спокойствие. — Но выбирая между жизнью и котлетой, я бы все-таки предпочла жизнь.
Императрица скорбно молчала, поджав губы.
— Котлета — это жизнь, — добавила я, делая акцент. — Еще раз. Вы же не хотите провести всю жизнь в кровати? Тогда вам нужно есть то, что полезно.
Ее императорское величество усмехнулась, словно уколола меня:
— Сама-то ты, небось, ешь вкусненько! А меня кормишь тем, что даже крестьяне не едят!
— Если хотите, я буду есть то же самое, что и вы, — решительно произнесла я. — Мне не трудно.
— Не нужно мне таких жертв! — ответила ее величество, и в голосе слышалась злая ирония. — От той, которая только и мечтает залезть в постель к моему сыну! Сейчас мой сын остынет, успокоится, и я сделаю всё, чтобы ноги твоей во дворце больше не было!
Таким характером только стучать соседям по батарее, чтобы сделали музыку потише.
Я вздохнула и добавила:
— Котлета остынет, — произнесла я, вспоминая, что холодные еще хуже, — ешьте…
— НЕТ! — грозно произнесла императрица. А я вздохнула, призывая терпение и милосердие.
— Хорошо. Не хотите, как хотите, — ответила я. — Значит, будете голодными.
Прошел час. Второй. Третий.
— Я хочу есть! — произнесла императрица, глядя на меня.
— Есть котлета и овощи! — улыбнулась я, подходя к тарелке.
— Нет! Я не стану это есть! Это — пища для бедняков! — произнесла ее величество, взглянув на тарелку. — Докатились! Меня кормят, как… как… какую-то домашнюю скотину!
Ее голос стал плаксивым, а губы задрожали. Я была с ней не согласна. Котлета с овощами тоже.
— Мы с котлеткой подождем, — кивнула я, замечая, как императрица изнывает и постоянно поглядывает на дверь, словно ожидая чего-то или кого-то.
Её глаза были полны нетерпения, а в движениях читалась тревога, которая, казалось, только усиливалась с каждым мгновением.
— Ну как? — спросила я, тоже взглянув на дверь. — Надумали?
Прошел еще час. За это время я успела дважды разогреть ужин, но настроение ситуации оставалось напряженным.
— Ладно, давай сюда! — произнесла императрица, словно делая мне огромное одолжение, её голос звучал с нотками снисхождения. Лицо было такое, будто она раздает милостыню придворным, а не принимает пищу в своей собственной комнате.
— Несу! — обрадовалась я, осторожно накалывая котлету на вилку. Чувство облегчения перемешалось с тревогой — вдруг все это зря?
Губы императрицы, бледные и тонкие, распахнулись, и она стала жевать. На её лице отражалась вся гамма чувств — от презрения до внутренней борьбы, — чувства, которые сложно было выразить приличными словами, особенно при детях.
— Гадость! — поёжилась она и отвернулась. — Пища для бедняков!
— Понимаю, — вздохнула я, откусив кусочек котлетки. — Да, здесь нет специй. Только соль. Это называется здоровый образ жизни. Я понимаю, что специи — вкусно, но они вредны. Поэтому ограничилась только солью.
“Лесть! Польсти ей!”, — пронеслось в голове. — “Так все делают!”
— Понимаете, это крестьяне жрут всё, что есть. Они не заботятся о своем здоровье. Они даже не знают, что вредно, что полезно. Забота о здоровье — это признак аристократизма, — начала я. — Я… Я читала про другой мир, в котором о своем здоровье думают только богатые. Там очень много всякой разной вкусной еды, но очень вредной. И ее едят только… Ну… Бедные люди. От этой еды они полнеют, болеют, постоянно бегают по врачам. А богатые люди следят за своим здоровьем, едят исключительно то, что полезно. Они тратят на это огромные деньги! Да, их еда не такая вкусная, как у бедных. Но зато они дольше сохраняют молодость и не жалуются на здоровье. Есть даже специальные люди, которые помогают им составить правильное меню. За деньги, разумеется.
— Бред все это! Глупые сказки, чтобы уговорить меня! — фыркнула императрица.
Я посмотрела на тарелку.
— Да ее есть невозможно! — воскликнула императрица, и в голосе слышалась явная ненависть к блюду. — А эти овощи я даже пробовать не стану!
Я поняла, что дело — дрянь. Прошел еще час, и ситуация напоминала борьбу — кто кого! И пока что ситуация меня!
— Я не стану есть эту дрянь для бедняков! — бушевала императрица, и я чувствовала, что ее раздражительность — скорее следствие болезни, ведь все диабетики нередко бывают раздражительными. — Это не еда, а помои!
“Мой сын… Мой сын приказал кормить меня помоями!”, — всхлипнула она и заплакала. — “Дожили! Помои! Ужас какой! Я никогда не думала, что мой сын так поступит со мной!”.
Ее слезы были искренними, а я понимала, что никак не могу ее уговорить.
В дверь заглянул слуга, услышав крики и плач.