Ее голос был полон такой горечи, что она перекрывала и жалость, и любовь, и все остальные чувства.
— Почему? — мягко спросил я.
Она посмотрела в сторону, и ее голос стал глухим, отстраненным.
— Мой отец… не самый приятный человек, Илья.
Я в этот момент понял, что «не самый приятный человек» — это колоссальное преуменьшение. Это был щит, которым она прикрывала рану, настолько глубокую, что сама боялась на нее смотреть.
И я понял, что моя задача сейчас — не задавать больше вопросов.
Это была не просто недоговоренность. Это был симптом. Классический симптом человека, который годами строил вокруг своей боли защитную стену, кирпичик за кирпичиком.
И что сделает любой лекарь, столкнувшись с такой застарелой, воспаленной травмой?
Он не будет ломиться в эту стену, рискуя обрушить все на голову пациенту. Он сначала даст обезболивающее. Обеспечит покой. Создаст стерильные условия, в которых рана сможет хотя бы перестать кровоточить.
Моя поддержка сейчас — это и было то самое обезболивающее. Мое молчание — это стерильная повязка. А доверие, которое я должен был заслужить, — единственное лекарство, которое могло помочь в будущем.
Давить, требовать подробностей — значило бы только одно: проявить не заботу, а жестокое любопытство. И навсегда потерять ее доверие. А я собирался эту проблему решить.
По-настоящему.
А для этого мне нужна была она вся — ее боль, ее страх, ее воля. И получить это можно было только одним способом — став для нее местом, где наконец-то безопасно.
Я притянул ее к себе и крепко обнял.
Она уткнулась мне в плечо, и я почувствовал, как напряжение понемногу отпускает ее. Мы сидели так несколько минут в полной тишине. И я понимал, что в этот момент мы стали еще ближе. Не из-за страсти или романтики. А из-за доверия. Она позволила мне увидеть край своей самой большой уязвимости. И это было ценнее любых слов.
Когда мы снова вернулись к остывшему ужину, атмосфера была уже другой. Более тихой, но и более прочной.
И в этот момент зазвонил мой телефон.
На экране высветилось: «Мышкин К. Ф.».
— Опаньки! — тут же оживился Фырк. — А вот и мышиный король пожаловал! Интересно, что этому твоему следователю понадобилось в такой час? Не иначе как хочет тебя в свою тайную лигу справедливости завербовать!
Я показал экран Веронике. Она понимающе кивнула.
— Отвечай. Наверное, что-то важное.
Я нажал на кнопку приема.
— Разумовский, слушаю.
— Добрый вечер, господин лекарь, — голос Мышкина в трубке был, как всегда, ровным и бесцветным. — Извините за поздний звонок. Нам нужно встретиться.
— Что-то срочное?
— Это не телефонный разговор, — отрезал он. — Через час. В парке у старого фонтана. Приходите один.
И он повесил трубку, не дожидаясь ответа.
Я посмотрел на Веронику. Уютный домашний вечер окончательно закончился.
— Мне нужно идти, — сказал я. — Похоже, дело, которое нужно было закончить, само меня нашло.
Мы встретились в условленном месте. Старый парк был почти пуст. Фонари тускло освещали мокрые от вечерней изморози дорожки. Мышкин ждал меня на скамейке у неработающего фонтана. Он был в обычном штатском плаще и выглядел, как случайный прохожий, а не как следователь Гильдии.
— Спасибо, что пришли, — сказал он без предисловий, кивнув на место рядом с собой.
— У вас был такой тон, что отказать было бы неразумно, — ответил я, садясь.
— У меня мало времени, так что перейду к делу, — он посмотрел не на меня, а куда-то в темноту. — Семья Ветровых дала показания. Они подтвердили, что Сычев и Волков оказывали на них давление. Но этого мало.
— Как мало? — удивился я. — Это же прямое доказательство.
— Это их слово против слова Мастера-целителя и фельдшера, — усмехнулся Мышкин. — Адвокаты Гильдии разнесут их показания в пух и прах. Скажут, что они испугались, оговорили уважаемых людей. Волков выйдет сухим из воды, а Сычева в худшем случае пожурят и отправят на другую подстанцию. А я хочу посадить их обоих. И надолго.
Он наконец повернулся ко мне. В тусклом свете фонаря его глаза казались черными провалами.
— Мне нужна ваша помощь, адепт. Мне нужно поймать их с поличным. Нужна ловушка. И вы — идеальная приманка.
— Я же говорил! Я же говорил! — панически завопил Фырк у меня в голове. — Он хочет сделать из тебя сыр в мышеловке! Двуногий, не соглашайся! Этот мышь явно задумал что-то очень опасное!
— Что конкретно вы предлагаете? — спросил я, игнорируя панику своего фамильяра.
Мышкин не ответил сразу. Он медленно достал из внутреннего кармана плаща дорогой, инкрустированный серебром портсигар. Щелкнув замком, он извлек длинную тонкую сигарету с золотым ободком.
Щелчок пальцев — и на кончике сигареты вспыхнул крошечный, пляшущий огонек.
Он сделал глубокую затяжку, и дым на мгновение скрыл его лицо. Когда облако рассеялось, я увидел, что его взгляд изменился. Исчезла официальная строгость, появилась какая-то человеческая усталость.
— Что вы сами думаете, Илья? — его голос тоже стал другим. Не вкрадчивым, а ровным, почти товарищеским. — Как, по-вашему, им удалось заставить благодарную мать написать донос на спасителя своего ребенка?
