— Быстро! — скомандовал я, видя, что Вероника вот-вот впадет в ступор. — Далеко он уйти не мог, в таком состоянии и с его скоростью! Нужно осматривать окрестности!
Мы выбежали на улицу. Я махнул рукой первому попавшемуся такси.
— Куда? — спросил таксист.
— Поехали! Быстро!
В такси я быстро назвал таксисту несколько ключевых точек вокруг ночлежки: больничный городок, небольшой заброшенный сквер и два круглосуточных магазина, торгующих дешевым спиртным. Мозг работал четко, почти автоматически. Человек в таком состоянии и с такими намерениями далеко уйти не мог.
После бесплодных поисков у больницы и магазинов мы остановились у входа в старый, запущенный парк. Я уже был готов отправить Веронику в одну сторону, а себя в другую, когда она вдруг замерла.
— Там… — прошептала она, указывая дрожащей рукой вглубь аллеи.
У старого, неработающего фонтана, на облупившейся скамейке сидела одинокая, сгорбленная фигура. Он просто сидел, глядя в одну точку перед собой, и казался органичным в этом утреннем пейзаже.
— Папа! — голос Вероники сорвался, и она, не дожидаясь меня, бросилась к нему.
Я пошел следом, и пока бежала Вероника, мой профессиональный взгляд уже ставил диагноз. Желтый, почти шафрановый цвет кожи, видимый даже на расстоянии. Нездорово раздутый, напряженный живот, проступающий из-под старой куртки — асцит.
И даже с нескольких метров я уловил этот приторно-сладковатый, печеночный запах изо рта. Терминальная стадия цирроза с печеночной недостаточностью. Ему оставались не дни — часы.
Он поднял на подбежавшую дочь мутные, почти безжизненные глаза.
— Верочка? Зачем… зачем ты пришла? Не надо было… Я хотел тихо, чтоб ты не видела…
— Вероника, вызывай скорую, — сказал я, подходя к ним. — Прямо сейчас.
Пока она дрожащими руками набирала номер, я опустился на колени рядом с ее отцом. Пульс на сонной артерии был слабым, нитевидным, дыхание — поверхностным и редким. Он был на самой грани.
— Говори с ним, Вероника, — сказал я, не оборачиваясь. — Просто говори. Держи его здесь, пока помощь не приедет.
Я приложил ладонь к его лбу, концентрируя свою «Искру». Я не мог излечить его цирроз, но мог попытаться сделать другое — поддержать угасающую нервную систему, снять интоксикацию с мозга, хоть немного прояснить его сознание, выигрывая драгоценные минуты. Я направил тонкий, едва ощутимый поток энергии прямо в его мозг, стараясь стабилизировать нейронные связи, которые вот-вот грозили оборваться окончательно.
Это было все равно что пытаться удержать ладонями рассыпающуюся песчаную стену. Энергия уходила впустую, но я упорно продолжал. Через пару минут его дыхание стало чуть ровнее, а из груди вырвался тихий стон. Он все еще был здесь. Он боролся.
— Что с ним? Печень? Цирроз? — Вероника спрятав телефон оказалась рядом со мной.
— Сама знаешь, — кивнул я и она присоединилась ко мне.
Ее «Искра» присоединилась к моей, и пусть у нее тоже она была не намного сильнее моей, но вдвоем поддерживать была гораздо эффективней.
Скорая приехала на удивление быстро, буквально через семь минут. Из машины вышли двое: пожилой, уставшего вида фельдшер и совсем молодой парень, на лице которого было написано вселенское отвращение к этому миру.
— Печеночная кома? — старший фельдшер беглым, но опытным взглядом оценил пациента, пока они с напарником перекладывали его на носилки.
— Близко к ней, — кивнул я. — Цирроз, стадия декомпенсации.
— Опять диагносты-любители, — проворчал молодой себе под нос, закатывая глаза.
— Вообще мы врачи. Муромская центральная больница, — возмутилась было Вероника, но я остановил ее положив руку на плечо.
Мешать нельзя. Это их зона ответственности. Главное, чтобы работали правильно. В карете скорой помощи старший тут же приступил к осмотру.
— Давление? — бросил он молодому. На фразу Вероники он не обратил никакого внимания, только неопределенно хмыкнул.
— Восемьдесят на пятьдесят. Пульс нитевидный, еле прощупывается.
Правильно. Первым делом — витальные показатели. Молодой, хоть и ворчал, но дело свое знал. Он уже приготовил капельницу и привычно потянулся за стандартным пакетом физраствора.
— Глюкозу давай, — остановил его старший. — Пятипроцентную. И туда же — пару ампул аскорбинки и тиамин.
Умница. Я мысленно кивнул. Печень отца Вероники уже не могла синтезировать глюкозу, поэтому солевой раствор был бы ему бесполезен. Нужен был прямой источник энергии.
Мы мчались с сиренами, и фельдшеры работали четко и слаженно.
— Каждый день одно и то же, — не унимался молодой. — Алкаши эти уже достали. Таскаешь их, возишься, а они на следующий день опять за бутылку.
— Работа у нас такая, — коротко оборвал его старший.
В приемном покое царила знакомая суета. Нас встретила дежурная врач. Старший фельдшер четко доложил:
— Мужчина, шестьдесят два года. Предположительно, цирроз печени в стадии декомпенсации, прекома. Давление низкое, состояние тяжелое.
Врач кивнула, бегло осмотрев пациента на каталке.
— Понятно. Здесь мы уже ничем не поможем. Срочно в реанимацию. Нужна интенсивная терапия.
