Отца Вероники тут же увезли вглубь отделения. Мы остались стоять вдвоем посреди коридора приемного покоя.
— Он… он выживет? — тихо спросила она, не глядя на меня.
Вряд ли. С такой клиникой чудес не бывает. Причем Вероника сама не могла этого не знать. Как и не могла убить в себе последнюю надежду.
— Лекари сделают все возможное, — сказал я единственно правильную в этой ситуации фразу.
Она ничего не ответила, только молча кивнула. И в ее глазах я увидел тихое, горькое понимание. Умная девочка, она и сама все прекрасно понимала.
Мы сидели в пустом и гулком больничном кафе. Вероника медленно мешала сахар в чае, хотя была уверена, что он давно растворился. Она была спокойна. Слишком спокойна. Эта звенящая тишина после бури эмоций пугала гораздо больше, чем крики или слезы.
— Ты не плачешь, — заметил я. Это была не констатация, а скорее, вопрос.
— А какой в этом смысл? — она пожала плечами, не поднимая глаз от чашки. — Слезы его не вылечат. И ничего не изменят.
— Но он же твой отец…
Она подняла на меня глаза, и в них не было ни грусти, ни жалости. Только холодная, бездонная усталость. И горькая усмешка на губах.
— Отец? Знаешь, Илья, каким он был отцом?
Она поставила чашку.
— Пил он всегда. Сколько я себя помню. Просто раньше мама его как-то сдерживала, контролировала. А когда выпивал — становился не буйным. Нет. Он становился злым. Не бил. Он унижал ее словами. Методично, медленно, с наслаждением. Я помню этот его тихий, ядовитый шепот. Эти слова… они били гораздо больнее любых кулаков.
Вот оно что. Какая там была идиллия.
— Мама все терпела. Говорила, ради семьи, ради меня. Я верила. А в восемнадцать просто собрала вещи и сбежала. Поступила в медицинский, лишь бы уехать из того дома, лишь бы не видеть больше, как он ее уничтожает. Как она гаснет с каждым днем.
— Почему тогда ты приехала сейчас? Зачем помогаешь?
Вероника долго молчала, глядя в окно. Потом тихо ответила:
— Он все-таки отец. Плохой, пьющий, жестокий… но отец. Единственный, который у меня есть. И мама просила… Перед самой смертью взяла с меня обещание. Сказала: «Присмотри за ним, дочка. Не бросай его. Он на самом деле не злой. Он просто очень слабый».
Она криво усмехнулась.
— Вот я и присматриваю. По мере сил. Вытаскиваю из вытрезвителей, отправляю в клиники, выслушиваю пьяный бред.
Я протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей. Ее пальцы были ледяными.
— Ты очень хорошая дочь, Вероника.
Она покачала головой, и в ее глазах блеснули первые слезы.
— Нет. Хорошая дочь любила бы его, несмотря ни на что. Простила бы. А я… я просто выполняю долг. Исполняю обещание, данное маме.
— Иногда, — сказал я тихо, — долг — это и есть высшая форма любви.
— Это форма вины, Илья, — прошептала она. — Вины за то, что я не могу его любить. Вины за то, что когда он уехал, я испытала облегчение. Вины за то, что сейчас… — ее голос сорвался, — за то, что сейчас я жду, когда все это, наконец, кончится.
Слезы, которые она так долго сдерживала, наконец прорвались. Она закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись в беззвучных рыданиях.
— Я ужасная дочь! Просто ужасный, отвратительный человек!
Я встал, обошел стол и, сев рядом, просто обнял ее.
— Нет. Ты не ужасная. Ты честная. Честная с самой собой. И не все обязаны любить своих родителей. Особенно тех, кто эту любовь не заслужил.
Она уткнулась мне в плечо и плакала. Долго, тихо, надрывно, выплакивая, наверное, все те годы обид, боли и сдерживаемых эмоций. А я просто сидел рядом, молча давая ей эту возможность. Иногда человеку нужно просто позволить быть слабым.
Наконец, она успокоилась. Отстранилась, вытерла глаза рукавом.
— Прости. Спасибо. Мне… мне стало немного легче.
Она посмотрела на меня, и в ее глазах было столько благодарности и тепла.
— Знаешь, я рада, что ты сейчас рядом. Ты единственный, кому я вообще смогла все это рассказать.
— Я всегда рядом.
Она грустно улыбнулась.
— Спасибо тебе. Сейчас мне это было очень нужно. Пойдем отсюда? Может, узнаем, что с папой?
В реанимации ничего не изменилось. Врач лишь устало покачал головой.
— Состояние критическое. Но стабильное. Можете идти отдыхать. Мы позвоним, если будут какие-то изменения.
Мы вышли из больницы на улицу, где уже сгущались вечерние сумерки.
— Что теперь? — тихо спросила Вероника.
— А теперь, — я решительно взял ее за руку, — мы идем готовиться к моему экзамену. У меня послезавтра судьбоносный день, и я намерен его встретить во всеоружии.
Она кивнула и даже слабо улыбнулась.
— Пойдем. Будем зубрить устав.
Молодец. Взяла себя в руки.
Мы вернулись в гостиницу, и остаток дня прошел в подготовке. Вероника, как и обещала, оказалась отличным репетитором. Она гоняла меня по самым каверзным пунктам Устава, устраивая настоящие мини-экзамены, пока у меня от всех этих параграфов и подпунктов не начинало рябить в глазах.
