— Ну что, хомяки, — протянул он. — Наше главное «вундерваффе» я, так и быть, отправил на однодневную перезарядку. А это значит, что сегодня придется вам отдуваться за себя, за того парня, и еще во-о-он за ту пустую койку, — он кивнул на бывшее место Борисовой. — Работы много, так что шевелите булками. В целом, в отделении все спокойно, не считая этой проклятой «стекляшки». Говорят, во Владимире из-за новой вспышки вообще рук не хватает. Так что нам еще повезло. Но ждите, скоро и нас непременно накроет.
— Как будто мы и так мало работаем, — проворчал Фролов себе под нос, перебирая истории болезней.
— Ничего, Игорь Степанович, справимся, — бодро отрапортовал Величко, пытаясь подбодрить и себя, и коллегу.
И именно в этот момент дверь в ординаторскую тихо открылась. И на пороге, с легкой, уверенной улыбкой на лице, появилась Алина Борисова.
Свежая, отдохнувшая, в идеально отглаженном халате и с безупречным макияжем. Как будто она не была на днях с позором изгнана из больницы, а просто возвращалась из отпуска.
У Шаповалова глаза стали размером с пятирублевые монеты. Он несколько секунд молча смотрел на нее, не в силах подобрать слов.
— Борисова? А ты… ты что здесь делаешь?
— В смысле, что я здесь делаю? — она удивленно приподняла идеально выщипанную бровь. — Я здесь работаю, Игорь Степанович. Или вы уже забыли?
Шаповалов медленно поднялся из-за стола.
— Насколько я помню, тебя отстранили от работы до окончания расследования. Почти арестовали.
— Ах, это… — она беззаботно махнула рукой. — Так вы что, не в курсе? Расследование закрыто. Меня полностью оправдали, я не совершала ничего противозаконного. Так что я вернулась.
В ординаторской повисла оглушительная тишина.
Величко ошарашенно смотрел то на сияющую Борисову, то на окаменевшего Шаповалова, то перевел взгляд на Фролова. А Фролов… он съежился, втянул голову в плечи и уставился в свой стол, делая вид, что он — просто часть мебели. Он боялся даже поднять глаза, чтобы не встретиться взглядом ни с кем из присутствующих.
Величко же, не в силах скрыть своего изумления, только и смог выдохнуть:
— Вот это поворот…
Шаповалов медленно выпрямился, и его лицо из удивленного стало яростным. Он оперся костяшками пальцев о стол и посмотрел на Борисову так, будто она была не ординатором, а особо устойчивой к антибиотикам бактерией.
— Мне, — процедил он, — совершенно не волнует, какие там бумажки тебе подписали твои покровители в Гильдии. Может, ты им там станцевала или нагадала на кофейной гуще — мне плевать. Но в моем отделении, Борисова, работают лекари, а не серийные убийцы в белых халатах. Тебе здесь не место.
— Игорь Степанович, — она даже не дрогнула, глядя ему прямо в глаза. — Вы, кажется, забыли. Существует такая вещь, как презумпция невиновности. Моя вина не была доказана. А раз так — значит, я невиновна. И имею полное право здесь находиться.
— Невиновна⁈ — он чуть не задохнулся от такой наглости. — Да мне достаточно того факта, что ты чуть не отправила на тот свет пациента! Это, знаешь ли, на сто процентов больше, чем положено по уставу! Мы здесь вообще-то пытаемся смертность в больнице снижать, а не выполнять план покойницкого бюро! Так что разворачивайся и топай отсюда, пока я не забыл, что я интеллигентный человек и Мастер-целитель! Ноги твоей в моем отделении не будет! — уже откровенно кричал он. — Я сейчас же пойду к Кобрук и решу этот вопрос раз и навсегда!
— Пробуйте, конечно, — Борисова пожала плечами. — Но сомневаюсь, что у вас получится отстранить меня от работы. Это будет… не совсем законно. Уверена, Анна Витальевна, как грамотный руководитель, это прекрасно понимает.
В ординаторской повисла тяжелая, почти звенящая тишина. Было слышно лишь, как испуганно моргает Величко, переводя взгляд с одного на другого, и как скрипят от сдерживаемой ярости зубы Шаповалова.
А Борисова стояла, слегка покачиваясь на каблуках, и на ее губах играла легкая, торжествующая усмешка.
— Кстати, — произнесла она, нарушая тишину. Голос ее был полон сладкого яда. — А где же наш герой? Где наш гениальный, прозорливый Разумовский? Неужели спрятался, едва поняв, что справедливость восторжествовала?
Я проснулся от яркого солнечного луча, нагло бившего мне прямо в глаза сквозь щель в шторах. И впервые за очень долгое время пробуждение было приятным. Голова была ясной, тело — отдохнувшим, а в душе царило редкое чувство спокойствия. Выходной, прописанный Шаповаловым, оказался лучшим лекарством. И я практически весь его проспал
Пока на кухне закипал чайник, я сидел за столом, механически почесывая за ухом мурчащую Морковку, и вдруг вспомнил. Чек. Тот самый, от барона, который я так и бросил в карман брюк.
Я достал его, развернул. Десять тысяч имперских рублей. Я снова присвистнул. Вчера, в суматохе, я не до конца осознал масштаб. Да это же целое состояние!
Правда на квартиру явно не хватит, а вот подержанную хорошая машину, чтобы больше никогда не зависеть от этих громыхающих муромских автобусов, приобрести можно. На это точно хватит. И еще прилично останется. Перспектива была более чем радужной.
