Шаповалов молча подошел к кулеру, налил два полных стакана ледяной воды. Один протянул мне. Мы пили молча. Адреналин отступил, и теперь организму требовалась простая вода, чтобы восстановить баланс.
Сейчас начнется. Не похвала. Не благодарность. А разбор полетов. Самая неприятная часть.
— Илья, — наконец заговорил Шаповалов, и его голос был хриплым и усталым. — О чем ты думал?
Я медленно поставил пустой стакан на стол.
— Думал о том, что человек умирает, а я могу его спасти. Ни о чем другом.
— Ты хоть понимаешь, во что ты ввязался? — он устало покачал головой, глядя на меня. — Да, ты спас ему жизнь, я это видел своими глазами. Ты провел блестящую, черт возьми, операцию, какой я не видел за последние лет десять. Но все это — лирика. А есть сухие факты.
Он сделал паузу, подбирая слова.
— По бумагам, которые сейчас лягут на стол Кобрук, а потом, возможно, и трибуналу Гильдии, ты, Подмастерье, не имеющий соответствующей квалификации, самовольно провел сложнейшую нейрохирургическую операцию высшей категории сложности.
— Я осознавал риски, — ровным тоном ответил я. — Все будет в порядке.
— Риски? — он криво усмехнулся. — Ты не осознаешь последствий. Это не выговор и не отстранение. Это подсудное дело, Илья. Тебя не просто уволят. Тебя из Гильдии вышвырнут с волчьим билетом до конца жизни. Без права когда-либо снова практиковать.
— Вот те раз! — ошарашенно присвистнул у меня в голове Фырк. — А я думал, тебе сейчас медаль дадут!
— Кто именно доложил Кобрук? — спросил я, переходя к сути. — Крылов?
— Вот в том-то и дело, что нет! — Шаповалов с силой стукнул кулаком по столу, отчего стаканы подпрыгнули. — В этом и вся паршивость ситуации! Ко мне в операционную, прямо во время плановой грыжи, ворвалась она сама! Красная как рак! Орала так, что у меня ассистенты чуть в обморок не попадали!
Вот дерьмо. Значит, информация поступила к ней по самому прямому и официальному каналу.
— От кого?
— От того самого анестезиолога, Павла Семеновича. Старый уставник. Как только ты его выставил, он побежал жаловаться не мне, не Киселеву, а напрямую к ней! Она уже была в курсе всего, когда я сломя голову бежал к тебе в операционную!
— Вот же ж старый прихвостень! — возмутился Фырк. — Прямо к главврачу побежал! Вот крыса старая!
— То есть ситуация чуть хуже, чем я думал, — подытожил я.
— Именно!…Стоп! Что? Чуть хуже? — Шаповалов замер и уставился на меня, как на сумасшедшего. — Разумовский, ты меня вообще слышишь? Она в ярости! Нас обоих сейчас под трибунал отдадут! А ты говоришь «чуть хуже»? Почему ты такой… спокойный?
Я поставил стакан на стол.
— Потому что я все это предвидел, Игорь Степанович. Я знал о последствиях с той самой секунды, как взял в руки скальпель. И тот факт, что Кобрук в курсе — это даже хорошо.
— Хорошо⁈ — он, кажется, потерял дар речи.
— Да. Потому что теперь это не просто мое нарушение, которое можно замять, списав на меня всю вину. Теперь это проблема всей больницы. Ее проблема. А значит, она будет вынуждена не наказывать, а искать решение. Подождите. Осталось только дождаться, когда она вызовет нас к себе, и мы все вместе будем решать эту проблему.
Словно в подтверждение моих слов, на столе зазвонил селектор внутренней связи. Шаповалов нажал на кнопку.
— Да, Кристина? — он слушал, и его лицо становилось все мрачнее. — Понял. Уже идем.
Он положил трубку и посмотрел на меня уже совершенно по-другому.
— Она вызывает. Срочно. Тебя, меня и Киселева. К себе.
Я спокойно кивнул. План уже был готов. Главное — правильно его подать. Не как оправдание, а как единственно верное решение в сложившихся обстоятельствах.
Кабинет главврача встретил нас густой, напряженной тишиной.
За массивным дубовым столом восседала Анна Витальевна Кобрук. Она действительно была красной от сдерживаемого гнева, но уже полностью взяла себя в руки.
Рядом, в глубоком кресле для посетителей, сидел Игнат Семенович Киселев, заведующий всей хирургией. Лицо у него было мрачнее грозовой тучи.
— Садитесь, — коротко бросила Кобрук, даже не подняв головы от бумаг.
Мы сели.
Лицо Киселева было лицо было мрачнее грозовой тучи. Он сверлил меня взглядом, в котором читалось откровенное осуждение — для него я был ходячей проблемой, нарушителем всех писаных и неписаных законов.
Шаповалов, севший рядом со мной, перехватил его взгляд и едва заметно, одними глазами, покачал головой, словно говоря: «Успокойся, Игнат. Не кипятись. Дай ему сказать».
Я же сидел абсолютно спокойно, держа спину прямо. Я пришел сюда не оправдываться, а решать проблему.
— Итак, господа, — начала она, и в ее голосе звенела холодная сталь. — Подмастерье Разумовский, — она сделала паузу, впервые поднимая на меня свой тяжелый взгляд, — сколько еще раз мы будем собираться по вашему поводу?
— Столько, сколько потребуется, чтобы спасать пациентов, Анна Витальевна, — спокойно ответил я.
На ее губах мелькнула тень почти незаметной, ледяной усмешки. Мой ответ ей явно понравился. Она повернулась к ошарашенным Киселеву и Шаповалову.
