— Зря вы так, Анна Витальевна. Нервы — плохой советчик, а алкоголь — еще худший союзник.
— Для расслабления, Игнат, — отмахнулась она. — Просто для расслабления.
— Это не поможет, — тихо, но твердо сказал он, присаживаясь в кресло для посетителей.
Не успела она ответить, как в дверь постучали снова. На этот раз более настойчиво, почти требовательно.
— Войдите! — раздраженно бросила Кобрук.
На пороге появился Игорь Степанович Шаповалов, мрачный, как грозовая туча.
— Можно? — он тоже заметил коньяк и осуждающе поджал губы. — Зря вы так, Анна Витальевна.
— Вы что, сговорились⁈ — не выдержала Кобрук. Весь стресс, который она сдерживала за маской железной леди целый день, вырвался наружу. — Что хочу, то и делаю в своем кабинете! Может, мне еще разрешение у вас спрашивать, каким чаем запивать головную боль⁈
— Да мы не спорим, Анна, не спорим, — примирительно поднял руки Киселев.
— Просто о вашем здоровье заботимся, — добавил Шаповалов, проходя в кабинет и плотно закрывая за собой дверь. Его тон был серьезным. — Нам сейчас нужен трезвый и холодный ум. Ваш в первую очередь.
Они сели в кресла напротив ее стола. Незапланированный, но абсолютно необходимый «военный совет». Несколько секунд все молчали. Коньяк был забыт.
— Поняли, почему они так рано приехали? — тихо, почти шепотом, спросил Шаповалов, нарушая тишину.
— Подозреваю, что дело в Разумовском, — Кобрук отставила стакан. Напряжение вернулось с новой силой. — Журавлев несколько раз вставлял его фамилию в разговор. Как бы между прочим, но я заметила. Слишком навязчиво, чтобы быть случайностью.
— Есть понимание, зачем Журавлеву сдался наш Подмастерье? — спросил Киселев, наклоняясь вперед. — Он для него никто. Просто талантливый выскочка из провинции. Такие появляются и исчезают.
Кобрук медленно покачала головой, собирая мысли в кучу.
— Не знаю. Может, боится конкуренции. Может, кто-то из его покровителей недоволен успехами Ильи. А может… — она сделала паузу, — может, дело в нас. В том, что мы его так активно продвигаем. Он бьет по Разумовскому, чтобы ударить по нам.
— Это не главное, — вмешался Шаповалов. — Главное — что будет, если Журавлев начнет копать под него по-настоящему? — Он посмотрел на коллег тяжелым взглядом. — Мы же все понимаем… он может что-то узнать. То, что знаем мы. Про его… происхождение.
— Маловероятно, — задумчиво ответила Кобрук, хотя ее голос звучал не так уверенно, как ей хотелось бы. — Все документы были оформлены идеально. Но если каким-то чудом он докопается… Люди сверху не обрадуются такому раскладу. Они очень не любят, когда их тайные проекты всплывают на поверхность. И неизвестно, что тогда будет с самим Журавлевым. И со всей его жалкой проверкой.
Она посмотрела на своих старых соратников.
— Он играет с огнем, которого не видит. И может спалить не только нашего парня, но и самого себя. Наша задача — не дать ему этого сделать.
Я остался на ночное дежурство.
Больница затихла, погрузившись в вязкую, напряженную тишину, нарушаемую лишь редкими звонками с приемного покоя да скрипом каталок.
Я делал обход, проверял капельницы, вносил записи в истории болезни. Рутина. Но мысли были далеко.
Журавлев точно хочет меня уничтожить.Не просто припугнуть, не поставить на место. Именно уничтожить. Но зачем? Какую реальную опасность я для него представляю? Я всего лишь Подмастерье в провинциальном городе.
Я остановился у окна в конце коридора, глядя на темные силуэты домов. Профессионально растоптать — это единственный способ, который у него есть.
Логика была неумолимой. У него нет на меня компромата. У него нет рычагов политического влияния, которые бы работали против меня, пока меня прикрывают Кобрук и барон.
Значит, он будет бить по единственному уязвимому месту. По моей работе. Будет искать врачебные ошибки, нарушения протоколов, неточности в документах. И если не найдет — он их придумает.
Бумаги. Тысячи бумаг, которые сопровождают жизнь и смерть каждого пациента. Вот его поле боя.
Что ж, посмотрим, кто кого. Ты ищешь ошибку в моих бумагах? А я ищу ошибку в твоем плане.
Я устроился в пустой ординаторской и стал заполнять историю болезни пациента, которого мы готовили к утренней операции. Строчка за строчкой, диагноз, план лечения, подпись.
Бумажная крепость, которую я выстраивал вокруг каждого своего действия.
Именно в этот момент он появился. Не материализовался плавно, как обычно, а ворвался в мое сознание, как разряд статического электричества.
Фырк. Его всего трясло. Усики дрожали, хвост был распушен, а глаза стали круглыми, как блюдца, полные неподдельного ужаса.
— Двуногий, все пропало! — выпалил он паническим мысленным шепотом. — Там этот… статистик… он на тебя компромат нарыл! Настоящий!
Я замер, ручка застыла над бумагой.
— Какой компромат? — нахмурился я.
Вечерний холод пробирал до костей.
Семен Величко ждал у служебного входа, переминаясь с ноги на ногу и пряча руки в карманы куртки.
