Боится моих вопросов? Или… он боится чего-то еще? Чего-то, что я затронул, но сам еще не понял?
Кобрук первой пришла в себя.
— Даша, милая, ты молодец, — ее голос, до этого стальной, потеплел. — Можешь идти. И спасибо тебе огромное.
Когда медсестра, кивнув, выскользнула за дверь, Мышкин поднялся со своего стула.
Он небрежным жестом достал из кармана плаща небольшой артефакт и накинул на дверь звуконепроницаемое заклятье. Воздух вокруг дверного проема слегка замерцал и пошел рябью.
— Так, — он подошел и уперся руками в стол. — А теперь попрошу объяснений. Что за паническая смс-ка «приезжай срочно, нас топят»? А потом когда я уже был здесь, вторая: «войди в кабинет, сядь в угол и молчи»? Анна Витальевна, что здесь, черт возьми, происходит?
— Потом расскажу, Корнелий. Обещаю, — Кобрук устало отмахнулась и повернулась к нам. — А сейчас… Что это было? Кто-нибудь может мне объяснить?
Все взгляды обратились ко мне.
Шаповалов, Киселев, Кобрук, даже Мышкин — все смотрели, ожидая ответа. Фырк, невидимый для остальных, гордо выпятил свою пушистую грудь.
— Мой двуногий — гений! Видели, как он этого напыщенного индюка раскатал? По косточкам разобрал!
— Не совсем так, пушистый, — поправил я его мысленно. — Я не раскатал. Я просто показал ему, что знаю правила его игры. И что у меня на руках есть козыри посильнее.
— Это была попытка захвата власти в больнице, — объяснил я вслух. — Журавлев нагонял жути, чтобы мы сломались. Возможно, сами во всем признались от страха. Он не искал правду. Он приехал сюда, чтобы создать предлог для нашего отстранения.
— Но ты же говорил, что он приведет с собой всю комиссию! — напомнил Шаповалов. — Что они будут проверять каждую бумажку!
— У меня было несколько вариантов развития событий, — спокойно ответил я. — Я не стал озвучивать самые плохие, чтобы не нагнетать панику.
На самом деле, я просчитывал именно этот вариант.
Комиссия — это дымовая завеса. Бюрократическая возня. Настоящую игру такие, как Журавлев, всегда ведут один на один. Без свидетелей.
— И какой же был самый плохой? — поинтересовался Киселев.
— Этот, — я обвел взглядом комнату. — Что Журавлев придет один, чтобы лично меня уничтожить, а вас всех — запугать и сделать ручными. Его крики «уволю, лишу лицензий, конец карьерам» — это классическое нагнетание страха для последующего «милосердия». Сначала сломать волю, а потом предложить подчинение в обмен на прощение. Старый, как мир, прием.
— Ха! — Шаповалов расхохотался, ударив себя по колену. — Да ты его план лучше рассказал, чем он сам бы смог!
— Фух, было жарковато! — Киселев вытер со лба выступившую испарину. — Когда он орать начал, я, честно говоря, думал — все, конец. Приплыли.
— Чего вы смеетесь? — Кобрук резко встала. Ее лицо снова стало жестким. — У нас в больнице разгуливает злой, как цепной пес, глава Владимирской Гильдии! Он ищет на нас компромат и рано или поздно найдет!
— Спасибо, что так быстро организовали персонал, — поблагодарил я ее. — Они действительно вам преданы.
На самом деле, я был поражен. Собрать всех ключевых свидетелей за пару часов, убедить их сыграть в эту опасную игру… Для этого нужен не просто авторитет. Нужна абсолютная, слепая преданность.
Она держит эту больницу не страхом, а уважением.
— Еще бы! — фыркнула Кобрук. — Когда я обходила отделения, все как один говорили — эти областные чинуши им уже поперек горла! Зарплаты не повышают, условия только ухудшают, только требования новые придумывают! Они были рады вставить палку в колеса Журавлеву.
— Да ты у нас прямо Жанна д’Арк! — засмеялся Киселев. — Глава местного восстания! Скажешь слово — и завтра весь младший персонал на вилы Журавлева поднимет!
Все рассмеялись, и это был смех облегчения. Напряжение, висевшее в комнате последние полчаса, наконец-то ушло.
— Однако расслабляться нельзя, — предупредил я, когда смех утих. — Журавлев так просто не отступится. Он унижен, а униженный враг опасен вдвойне. И главное — нам все еще нужно понять, зачем я ему понадобился. Что он на самом деле задумал?
— Согласен, — кивнул Шаповалов, становясь серьезным. — Слишком уж целенаправленно он на тебя охотится. Это не похоже на обычную бюрократическую грызню.
Остаток дня прошел в тягучем, напряженном затишье.
Журавлева и его свиту никто не видел — видимо, они собрались в своем штабе, зализывая раны и разрабатывая новый план атаки.
Я же, в свою очередь, старался быть образцовым Подмастерьем: проверял пациентов, ассистировал на плановых операциях и вел документацию с каллиграфической точностью, не оставляя ни единой зацепки.
Вечером, перед уходом, я поймал Шаповалова в ординаторской.
— Игорь Степанович, завтра у меня официальный выходной. Я уезжаю из города.
Он оторвался от бумаг, и в его глазах промелькнуло беспокойство.
— Уезжаешь? Куда это?
— Еду к барону фон Штальбергу на прием, — спокойно ответил я.
— К барону? — Шаповалов присвистнул. — Ого! А ты, я смотрю, высоко летаешь, Разумовский! Сначала магистров успокаиваешь, потом с аристократами ужинаешь.
Мне нужно, чтобы он знал.
