Мы поднялись на второй этаж. Реанимационное отделение встретило нас тишиной и специфическим больничным запахом — смесь дезинфектантов, лекарств и того неуловимого аромата болезни, который невозможно перебить ничем.
Коридор был пуст. В конце — пост медсестры, но там никого не было видно.
Я осторожно заглянул в стеклянное окошко двери палаты двести семь. Максим лежал на функциональной кровати, подключенный к кардиомонитору.
Аппарата ИВЛ не было — дышал сам. Капельница в вене.
Рядом, в кресле, сидел граф Ушаков. Выглядел он ужасно — осунувшийся, постаревший лет на десять за последние два часа. Костюм помят, галстук расстегнут, волосы взъерошены. Он держал сына за руку и что-то тихо шептал.
Горе ломает всех. И министров, и баронов, и простых работяг. Перед лицом возможной смерти ребенка все равны.
Медперсонала в палате не было.
Идеально. Сестра, скорее всего, на обходе или в процедурной. У нас есть окно. Небольшое, но есть.
Они сделали все исследования — КТ головы, взяли кровь — и теперь ждут результатов. Классическая пауза в диагностическом процессе. Наш шанс!
— Готовы? — спросил я Пестрякову.
Она кивнула, еще раз расправив халат.
— Я буду санитаром. Молчу, везу каталку, голову не поднимаю. Вы командуете парадом.
— Понятно.
Она толкнула дверь и вошла в палату с таким видом, будто владела всей больницей.
— Здравствуйте! — ее голос был бодрым, деловым, с легкой ноткой спешки. — Так, смотрим… Ушаков Максим, восемнадцать лет, поступил с ЧМТ! Требуются дополнительные обследования! Срочно! Щеглов, закатывай каталку!
Я понял, что Щеглов — это я. Молча вкатил каталку, припарковал рядом с кроватью, отсоединил тормоза.
Граф Ушаков вскочил с кресла, растерянно моргая.
— Что? Какие обследования? Мастер Ерасов ничего не говорил! КТ уже сделали!
— Энцефалограмма, — спокойно ответила Пестрякова, помогая мне перекладывать Максима. — Электроэнцефалография. Проверка биоэлектрической активности мозга. Стандартная процедура при черепно-мозговых травмах для исключения судорожной готовности.
Пока они говорили, я включил свой «Сонар». Изображение мелькнуло и тут же выключилось. Я попробовал снова. И снова.
Ничего. Без «Искры» он не работал.
— Фырк, может прыгнешь в него? — спросил мысленно я.
— Чтобы ведьма на меня из стены выпрыгнула? — оскорбился Фырк. — Нет уже спасибо. Никто не хочет быть съеденным. Вот ты хочешь? Вот и я не хочу.
Понятно, что он не согласиться. Но попробовать стоило.
Я держал голову опущенной, пряча лицо за маской и очками. Но периферическим зрением видел, как Ушаков присматривается ко мне. Его глаза сузились.
Узнал? Черт, неужели узнал по фигуре? По движениям?
Но нет — он перевел взгляд обратно на Пестрякову.
— Почему именно сейчас? Уже поздно!
— Аппарат освободился только сейчас, — Пестрякова не моргнув глазом соврала. — В выходные меньше плановых процедур. Если ждать до понедельника, можем упустить важные динамические изменения.
Мы уже перекладывали Максима на каталку. Аккуратно, следя за капельницей и проводами от монитора.
— Я пойду с вами! — заявил Ушаков.
— Исключено! — отрезала Пестрякова таким тоном, что граф невольно отступил. — В кабинете ЭЭГ посторонним находиться категорически запрещено! Электромагнитные помехи от мобильных телефонов и других устройств искажают показания! Аппарат очень чувствительный!
— Но это мой сын!
— И именно поэтому вы должны дать нам спокойно работать! Хотите помочь ему — не мешайте!
Мы уже выкатывали каталку в коридор. Ушаков шел следом.
— Я буду ждать у дверей кабинета!
Это плохо. Он будет стоять под дверью, задавать вопросы, попытается заглянуть. Нам нужна полная изоляция.
Я решил вмешаться, максимально изменив голос — сделал его ниже, грубее, добавил легкую хрипотцу, как у старого, уставшего санитара.
— Нельзя.
Ушаков остановился, уставившись на меня.
— Что значит нельзя?
— Правила есть правила, — пробурчал я, не поднимая головы. — Хотите присутствовать — нужно письменное разрешение главврача. Подписанное и с печатью.
— Сколько это займет?
— Оформление разрешения? — я пожал плечами. — Часа три-четыре. Магистра сейчас нет, он дома. Нужно вызвать, он приедет, оформит документы, поставит печати…
— А сама процедура?
— Пятнадцать минут максимум, — вставила Пестрякова.
Ушаков метался взглядом между нами, каталкой с сыном и коридором.
— Это какой-то абсурд! Три часа ждать разрешения на пятнадцатиминутную процедуру!
— Таковы правила, — я развел руками. — Либо ждем разрешения, либо делаем сейчас, но без вас.
Я видел, как в его голове борются два инстинкта.
Инстинкт отца, который хочет быть рядом с ребенком. И инстинкт VIP-персоны, который не привык ждать. Но страх упустить драгоценное время для диагностики оказался сильнее.
Граф еще несколько секунд колебался, потом махнул рукой.
— Ладно! Делайте! Но я жду здесь и никуда не уйду!
— Как вам угодно, — кивнула Пестрякова.
Мы покатили каталку к лифту. Еще немного, еще чуть-чуть, и мы сможем провести нормальную диагностику.
Я нажал кнопку вызова. Индикатор показывал, что лифт на пятом этаже. Медленно пополз вниз. Четвертый… Третий…
