— Не знаю. Пока не знаю, — ответил я. — Адреналин, упрямство. И четкое понимание, что если я отпущу — парень умрет. А это недопустимо.
— Вы герой, коллега. Настоящий герой. И я сочту за честь пропустить с вами стаканчик чая.
— Александр Николаевич, — я посмотрел на него сверху вниз, — я надеюсь, у Виолетты Архиповны не будет проблем из-за всего этого? Погоня по больнице, сломанная дверь…
Ерасов махнул рукой.
— Не беспокойтесь. С дверью я разберусь сам. Спишу на аварийную ситуацию. Экстренная транспортировка пациента в критическом состоянии. А Пестрякова… — он посмотрел на нее с уважением. — Она показала себя настоящим лекарем. Не побоялась нарушить протокол ради спасения жизни. Это дорогого стоит.
Пестрякова покраснела от похвалы.
— Я просто… просто чувствовала, что мы делаем правильное дело.
— И чувство вас не обмануло, — кивнул Ерасов. — Я попрошу главврача, что поблагодарили. И может быть дали повышение. Такие лекари нам нужны.
Я встал, потянулся. Тело ныло от магического истощения, в глазах плыли черные точки.
— Если позволите, я пойду. Вы теперь знаете диагноз, знаете план лечения. Максим в надежных руках.
— Лекарь Разумовский! — окликнул меня Ушаков.
Я обернулся у двери.
— Спасибо. За сына. За урок смирения. За все.
— Не за что, граф. Я просто делал свою работу.
— Нет, — он покачал головой. — Вы делали гораздо больше. Вы боролись за чужую жизнь так, будто это была ваша собственная. Это большая редкость в наше время.
Я кивнул и вышел в коридор.
За спиной остался мир, который я только что перевернул с ног на голову. Враги стали союзниками, ненависть сменилась благодарностью.
Я чувствовал себя выжатым, как лимон, но на душе было странное, тихое умиротворение. Я сделал все, что мог. И даже больше.
За мной вышла Пестрякова. Мы молча пошли к лифту. Охрана Ушакова, до этого стоявшая стеной, расступилась, провожая нас взглядами.
Только когда двери лифта закрылись, отрезая нас от внешнего мира, Пестрякова заговорила:
— Я все еще не могу поверить, что мы это сделали. Погоня по больнице, выломанная дверь, похищение сына министра…
— Спасение пациента, — мягко поправил я.
— Да, конечно. Спасение.
— Можно личный вопрос?
— Валяйте.
— Почему вы не бросили все? В лифте, когда за нами гнались Ерасов и Ушаков. Вы могли просто сказать — я лекарь, выполняю свой долг, а дальше что хотите со мной делайте. А я бы подтвердила. Свалили бы всю юридическую ответственность на меня. Я — штатный сотрудник этой больницы. Мне бы грозило увольнением, но не тюрьмой. А вас могли обвинить во всем.
Она не понимает, что если идешь, то нужно идти до конца. В любой ситуации. Особенно когда знаешь, что ты прав и правда на твоей стороне. Если бы Ушаков нас тогда поймал, он бы и слова не дал сказать. Таким людям нужно все доказывать делом.
— Знаете, Виолетта Архиповна, есть моменты, когда ты четко понимаешь — это твой шанс. Шанс спасти жизнь. Не чей-то другой, а именно твой. И если ты упустишь его из-за трусости, формальностей или желания подстраховаться — ты себе этого никогда не простишь. Будешь просыпаться по ночам и думать: «А что, если бы я тогда рискнул?».
Она кивнула.
— Я тоже это почувствовала. Всю эту безумную гонку у меня было стойкое ощущение правильности происходящего. Как будто мы делаем именно то, что должны.
Лифт приехал на третий этаж. Мы вышли.
— А ведь это и есть суть нашей работы — спасать жизни, — продолжила Пестрякова, пока мы шли по тихому коридору. — Мы иногда забываем об этом. Погрязаем в бумагах, отчетах, протоколах. Целительство превращается в конвейер — принял, назначил, выписал. А сегодня…
Она улыбнулась.
— Сегодня вы вдохнули жизнь в эту рутину. Напомнили, зачем мы все здесь. У меня всегда все было по порядку, под контролем, строго по инструкции. Двенадцать лет одно и то же. Скучно, но спокойно, стабильно. А тут — адреналин, погоня, настоящее спасение! Как в кино про лекарей!
— Только в кино не показывают последствия, — усмехнулся я. — Магическое истощение, почти выгоревшие каналы, трясущиеся руки…
— Зато показывают героев. А вы сегодня — герой. Без всяких преувеличений.
Герой с невидимым бурундуком на плече и призрачной кошкой в свите. Специфический набор.
Фырк важно выпятил свою пушистую грудь.
— Слышал, двуногий? Ты герой! А я — верный спутник героя! Санчо Панса при Дон Кихоте! Ватсон при Холмсе!
Шипа, бесшумно шедшая рядом, фыркнула.
— Скорее Моська при слоне. Которая обделалась от страха, увидев меня.
— Я не обделался! Я произвел стратегическое отступление для перегруппировки сил!'
— Ага, со скоростью звука и мысленными воплями «Мамочка!»
— Тихо вы оба, — осадил их я.
Мы вошли в палату триста двенадцать.
Барон фон Штальберг сидел на кровати, полностью одетый — идеально завязанный костюм, галстук, даже блестящие запонки на манжетах.
Вероника находилась в кресле у окна, нервно теребя край своего вечернего платья. Атмосфера в комнате была наэлектризована ожиданием.
Как только я переступил порог, она вскочила.
