— Илья! Наконец-то! — она бросилась ко мне, ее глаза были полны тревоги. — Ну что⁈ Что там⁈ Все в порядке⁈ Мы тут уже извелись! Барон уже хотел звонить главврачу!
— Все хорошо, — я поднял руки в успокаивающем жесте и, несмотря на дикую усталость, улыбнулся. — Диагноз поставлен, лечение назначено, парень будет жить. Можем ехать домой.
— Как же хорошо! — Вероника обняла меня, крепко прижавшись.
Я обнял ее в ответ, вдыхая запах ее волос.
Только сейчас, в тепле ее объятий, я почувствовал, насколько был напряжен. Словно стальная пружина, сжатая до предела, наконец-то начала медленно разжиматься.
Весь адреналин, вся концентрация, вся воля, которые держали меня на ногах последние часы, ушли, оставив после себя лишь всепоглощающую усталость. Я чуть не пошатнулся, но Вероника, почувствовав это, обняла меня еще крепче, поддерживая.
— Эй, двуногий, ты сейчас прямо на нее рухнешь! — обеспокоенно пискнул Фырк у меня в ухе. — Может, присядешь? Или лучше приляжешь?
— Держусь, — мысленно ответил я, опираясь на Веронику. — Но ты прав. Батарейка на нуле.
Черный седан барона фон Штальберга — последняя модель представительского класса, с шумоизоляцией как в бункере — плавно скользил по ночной трассе, унося нас прочь от Владимира.
За тонированными стеклами проплывали редкие огни придорожных деревень.
В салоне царила уютная полутьма, нарушаемая только мягкой янтарной подсветкой приборной панели и едва слышным шепотом кондиционера.
Я откинулся на мягкое кожаное сиденье. Натуральная кожа, ручная выделка, пахнет дорого. Усталость накатывала тяжелыми, свинцовыми волнами.
Прикрыл глаза.
Магическое истощение коварная штука. Сначала адреналин маскирует симптомы, держишься на чистой воле и упрямстве. Но потом, когда опасность миновала, тело предъявляет счет. И счет немаленький.
Каждая клеточка ныла. Магические каналы горели, как после ожога крапивой. Даже думать было тяжело — мысли ползли как сонные мухи.
Фырк, невидимый, устроился у меня на плече, прижался теплым боком к шее.
— Эй, двуногий, не вырубись! — его мысленный голос был искажен зевотой.
Вероника сидела рядом, наши плечи соприкасались. От нее пахло духами — что-то цветочное, легкое. Она тоже была вымотана, но держалась.
Барон повернулся с переднего сиденья. В полумраке салона его лицо казалось старше, усталее. Седина в висках серебрилась в свете проезжающих фонарей.
— Илья, как там молодой Ушаков-то? Пришел в себя? Будет жить?
— Пока без сознания, — ответил я, стараясь говорить четко, не выдавая усталости. — Седация после реанимационных мероприятий, плюс естественное истощение организма после фибрилляции желудочков. Это нормально. Мозгу нужно время, чтобы восстановиться после кислородного голодания.
— Но он поправится? Полностью?
— С гипертрофической кардиомиопатией не бывает «полностью поправится». Это генетическое заболевание, оно на всю жизнь. Но при правильном лечении — да, он проживет долгую жизнь. Ограничения, конечно, будут. Но это жизнь, а не существование.
Барон помолчал. Его пальцы барабанили по кожаной обивке подлокотника — нервная привычка.
— Знаешь, я все думаю… — начал он и вдруг хлопнул ладонью по подлокотнику так, что водитель вздрогнул. — Ну ничего! Когда этот Ушаков очухается и поймет, что произошло, он мне еще устроит! За Альберта! Скажет — твой сын чуть не убил моего! Покушение на убийство! Потребует компенсацию! А его компенсации… Даже думать боюсь, что он может запросить…
Типичная реакция. Сначала облегчение, что кризис миновал, а потом мозг начинает прокручивать возможные последствия. Особенно юридические. Богатые люди всегда думают о последствиях.
— Ульрих Карлович, — я повернулся к нему, стараясь вложить в свой усталый голос максимум убедительности. — Не стоит об этом беспокоиться. Совсем не стоит.
— Как это не стоит? Мой сын ударил его сына по голове! Была остановка сердца!
— Которая произошла не из-за удара, а из-за врожденного порока сердца. Я подробно объяснил графу Ушакову всю ситуацию. Драка с Альбертом стала триггером, да. Но она же и спасла Максиму жизнь.
— В смысле — спасла? — барон нахмурился.
— Представьте — Максим Ушаков ходит с бомбой замедленного действия в груди. Гипертрофированное сердце, готовое сорваться в фатальную аритмию от любого стресса. Сегодня это была драка на приеме, где я оказался рядом и смог помочь. А завтра? Это мог быть теннисный матч в загородном клубе. Заплыв в бассейне. Секс с девушкой, в конце концов. И там никого бы не было рядом. Никто бы не продержал его столько времени.
— То есть… — барон медленно осознавал. — Альберт фактически…
— Спас ему жизнь. Парадоксально, но факт. Спровоцировал кризис в контролируемых условиях, где была возможность оказать квалифицированную помощь. Граф Ушаков это прекрасно понимает. Более того, он благодарен.
Барон откинулся на спинку сиденья, выдохнул.
— Не могу поверить. Мой балбес-сын — спаситель?
— Невольный спаситель, — уточнил я.
