Его лицо из багрового стало пепельно-серым. Он медленно опустился на стул, который кто-то из охранников предусмотрительно подставил ему под колени.
— Вы хотите сказать… мой сын мог умереть в любой момент?
— Более того, — я посмотрел на Ушакова. — Вам повезло, что это случилось именно сегодня. Именно здесь. Именно сейчас.
— ПОВЕЗЛО⁈ — граф вскочил со стула, его глаза снова вспыхнули яростью. — Мой сын чуть не умер, а вы говорите — повезло⁈
— Да, повезло, — я ответил жестко, не отводя взгляда. — Потому что если бы не драка с Альбертом фон Штальбергом, если бы приступ не случился на приеме в доме барона, где я по чистой случайности оказался рядом, если бы я не удержал вашего сына на «Искре» до приезда скорой — он был бы мертв. Просто упал бы переживая расставание с девушкой или еще что-то и умер. И никто бы не понял, отчего.
Тишина.
— До приезда скорой? — Ерасов повернулся ко мне, его лицо выражало абсолютное неверие. — Вы держали пациента в состоянии фибрилляции желудочков на чистой «Искре» До приезда скорой?
— Больше десяти минут, — кивнул я.
— Это невозможно! — Ерасов схватился за голову. — Максимальное документированное время поддержания жизни «Искрой» при остановке сердца — три минуты! И то, Магистр-целитель после этого месяц в коме провел! Выгорание магических каналов четвертой степени!
— Ну, я не в коме, — я пожал плечами. — Правда, «Искра» выжжена подчистую. Даже легкое тепло не сгенерирую.
Фырк, невидимый для остальных, встал на задние лапки на моем плече, гордо выпятив свою пушистую грудь.
— Вот он какой, мой двуногий! Герой! Спаситель! Десять минут держал! Рекорд мира! Нужно в Книгу рекордов Гильдии записать!
Шипа, наблюдавшая со стороны с невозмутимым видом, фыркнула.
— И чуть не умер при этом. Я чувствую — твои магические каналы на волоске от полного, необратимого выгорания. Еще немного, и стал бы магическим инвалидом навсегда.
— Знаю, — мрачно согласился я. — Но выбора не было.
— Как вы это сделали? — Ерасов смотрел на меня с благоговением. — Это же за гранью человеческих возможностей!
— Адреналин. Упрямство. И четкое понимание, что если я отпущу — парень умрет.
— Так а что теперь? — голос Ушакова был надломленным, полным страха. Он смотрел то на меня, то на Ерасова. — Это лечится? Нужна операция? Пересадка сердца?
Я переглянулся с Ерасовым. Тот едва заметно кивнул — мол, давай, объясняй, у тебя лучше получается.
— Граф Ушаков, — я присел на край кушетки, потому что сил становилось все меньше. — Я буду с вами предельно честен. Гипертрофическая кардиомиопатия неизлечима. Это генетическое заболевание, мутация в генах, которые кодируют белки сердечной мышцы. Мы не можем изменить генетику. Пока не можем.
Лицо Ушакова стало серым. Руки, лежавшие на коленях, задрожали.
— То есть мой сын… обречен?
— НЕТ! — я поднял руку, мой голос стал тверже. — Не обречен. Совсем нет. При правильном, постоянном лечении люди с ГКМП живут долгую, практически полноценную жизнь. Да, с определенными ограничениями. Да, под постоянным наблюдением. Но живут.
— Что… что нужно делать?
Ерасов подошел ближе, включился в разговор, его голос был уже не голосом разгневанного администратора, а голосом опытного реаниматолога.
— Первое — медикаментозная терапия. Пожизненная. Бета-блокаторы — это препараты, которые снижают частоту сердечных сокращений и их силу. Сердце начинает работать спокойнее, экономнее. Это уменьшает обструкцию выносящего тракта и снижает риск аритмий.
— Конкретно — бисопролол или метопролол, — добавил я. — Начнем с малых доз, будем медленно титровать под контролем ЧСС и артериального давления.
— Второе — антиаритмические препараты при необходимости, — продолжил Ерасов. — Амиодарон или соталол. Для профилактики жизнеугрожающих нарушений ритма.
— Третье, и самое важное, — я поднял палец. — Имплантация кардиовертера-дефибриллятора. ИКД.
— Это что, как кардиостимулятор? — хмуро спросил Ушаков.
— Похоже, но намного умнее, — объяснил я. — Кардиостимулятор нужен, когда сердце бьется слишком медленно. А ИКД — это ваша страховка от внезапной смерти. Устройство размером со спичечный коробок имплантируется под кожу, обычно под левую ключицу. От него идут тонкие электроды прямо в камеры сердца.
Пока я объяснял, Ерасов нашел на планшете изображение ИКД и показывал графу схему.
— ИКД постоянно мониторит сердечный ритм, — говорил он. — Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. И если, не дай бог, снова начнется опасная аритмия — желудочковая тахикардия или фибрилляция — устройство автоматически нанесет спасительный электрический разряд. Как дефибриллятор, только внутренний. Мгновенно и без посторонней помощи.
— Это… это больно? — дрогнул граф.
— Пациент может почувствовать удар, если будет в сознании, —кивнул я. — Как сильный толчок в грудь. Неприятно, но это спасает жизнь.
— Это персональный реаниматолог, который всегда с тобой, — добавил Ерасов с ноткой восхищения в голосе. — Гениальное изобретение. Оно уже спасло тысячи жизней.
— И… он сможет жить нормальной жизнью? — в голосе Ушакова появилась слабая, дрожащая нотка надежды.
