Типичное логово хозяина отделения. Заваленный бумагами стол — не признак хаоса, а свидетельство того, что человек действительно работает, а не протирает штаны.
Книжный шкаф с толстыми фолиантами по хирургии. Дипломы и сертификаты на стене — иконостас его власти и статуса.
— Закрой дверь, — попросил Шаповалов, усаживаясь за стол. Его голос прозвучал глухо.
Я молча выполнил его просьбу, плотно притворив створку. Щелчок замка прозвучал в тишине кабинета оглушительно.
Сел на стул для посетителей, выпрямив спину. Перед сложной операцией, перед важным разговором — тело должно быть собрано, как и разум. Шаповалов сидел прямо, сцепив пальцы в замок на столешнице. Поза начальника, выносящего вердикт.
Но вместо того чтобы начать экзекуцию, он вдруг откинулся на скрипнувшую спинку кресла. Его плечи опустились, он тяжело выдохнул и сбросил с себя невидимую маску из власти и сарказма, оставшись просто уставшим, немолодым мужчиной.
— Илья, — начал он уже совсем другим тоном, тихим и неожиданно человеческим. — У меня к тебе разговор не как начальника к подчиненному, а как коллеги к коллеге.
Он либо поднимает меня до своего уровня, либо опускается до моего. И я не был уверен, что мне это нравится.
— Знаешь, у меня в последнее время такое ощущение, что я начинаю терять контроль над ординаторами, — продолжил он, медленно потирая виски, пытаясь унять головную боль. — Эти наши хомяки вдруг стали такими уверенными, самостоятельными. С одной стороны, я рад — они подтянули знания, набрались опыта на практике. Но с другой…
Вот она. Истинная причина этого разговора.
Его беспокоит не мой сегодняшний риск, а моя тень, которая незаметно для меня самого накрыла все отделение.
«Хомяки» перестали видеть в нем единственного гуру, альфу, чье слово — закон. Они увидели альтернативу.
Поняли, что можно действовать не по протоколу, не по уставу, и добиваться результата. Я, сам того не желая, запустил в его отлаженной системе вирус вольнодумства. И теперь он не знает, что с этим делать — лечить или ампутировать.
Он помолчал, подбирая слова. Ему явно было тяжело это говорить.
— С другой стороны, нужно соблюдать субординацию. Я все-таки выше тебя по рангу и опыту — пятнадцать лет в хирургии, сотни сложнейших операций. А иногда… — он запнулся, но все же заставил себя продолжить, — иногда мне самому кажется, что все наоборот. Что это ты — начальник, а я — ординатор. А уж окружающим и подавно так кажется.
Признание, которого я не ждал. И которое все меняло. Он не злился на меня. Он… был растерян. Вся его картина мира, построенная на рангах, выслуге лет и незыблемом авторитете Мастера-целителя, пошла трещинами.
Он смотрел на меня и не понимал, в какую ячейку своей системы меня вписать. Я для него был аномалией. «Багом» в программе, который почему-то работает эффективнее самой программы.
И это пугало его гораздо больше, чем любые нарушения устава Гильдии или гнев Журавлева.
В этот момент я не почувствовал триумфа. Только внезапную, тяжелую ответственность. Он ведь, по сути, спрашивал: «Что нам теперь со всем этим делать?».
И я понял, что от моего следующего ответа зависит все. Станем ли мы непримиримыми врагами, борющимися за власть в этом маленьком мирке, или сможем стать настоящими партнерами.
— Игорь Степанович, — я наклонился вперед, стараясь выглядеть максимально искренним и глядя ему прямо в глаза. — Я ни в коем случае не покушаюсь на ваш авторитет. Вы — мой начальник, наставник, учитель.
Слова как лекарство. Главное правильная дозировка.
«Начальник» — для его статуса. «Наставник» — для его эго. «Учитель» — для его души.
Три точных укола прямо в центр его профессиональной неуверенности.
— Да, у меня есть определенные способности в диагностике и хирургии, — продолжил я, намеренно принижая свои заслуги. — Но вы блестящий хирург. Точнее и ровнее ваших разрезов редко можно встретить. Уж поверьте.
Шаповалов действительно хороший хирург. Не гений, но скала. Его руки не дрожат, его решения взвешены. Он — тот самый надежный рабочий, на котором держится вся система. И он должен был услышать, что его главный навык по-прежнему ценят.
— Ой, как ты его по шерстке гладишь! Прямо котик, а не начальник! Мур-мур! — фыркнул у меня в голове Фырк.
Терапия сработала мгновенно. Плечи Шаповалова, до этого напряженные, заметно опустились. Он перестал буравить меня взглядом, и в его глазах появилось что-то похожее на облегчение.
— Я знаю и вижу, что ты не карьерист, — кивнул он, и это было признание в ответ на признание. Он снимал броню. — Мне и самому хочется тебе помогать. Вижу, как ты горишь работой, какие диагнозы ставишь. Тот же Бельский — я бы в жизни не подумал об Аддисоне. Поэтому я и закрываю глаза на мелкие нарушения протокола. Но… — он снова вздохнул, — немного авторитета мне добавить надо. Хотя бы для видимости.
Он не требует от меня подчинения, не пытается меня сломать. Просто просит вернуть ему лицо. И я не могу его в этом винить. Он ведь и правда руководитель в этом отделении.
— Понимаю и полностью поддерживаю, — твердо кивнул я.
Это будет выгодно обоим.
