— Мне… мне лучше, — удивленно сказал он, его голос был слабым, но уже не хриплым. — Боль… уходит. Как это возможно?
Фролов стоял с открытым ртом. Его глаза были круглыми как блюдца. Он только что видел, как человек, который несколько минут назад умирал у него на глазах, возвращается к жизни.
— Это… это как магия, — прошептал он благоговейно.
— Это не магия, Максим, — спокойно ответил я, продолжая наблюдать за пациентом. — Это биохимия. Мы просто вернули организму то, чего ему катастрофически не хватало. Кортизол — гормон жизни. Без него человек умирает.
Умирающий человек за три минуты возвращается к жизни от одного укола. Я помню свое первое дежурство в эндокринологии в прошлой жизни. Я тоже думал, что это чудо, когда впервые увидел эффект гормонов при Аддисоническом кризе.
— Вот это фокус! — довольно хихикнул в моей голове Фырк. — Лучше любого циркового! Еще чуть-чуть — и пациент запляшет джигу на кровати!
— Можно… воды? — попросил Бельский.
— Конечно, — кивнул я Татьяне Павловне, которая все это время молча и с благоговением наблюдала за происходящим.
Она принесла стакан, помогла пациенту приподняться и пить маленькими глотками.
Все. Кризис купирован.
Мы вытащили его с того света. Теперь можно спокойно дождаться анализов, чтобы подтвердить диагноз на бумаге, и начинать плановую терапию.
Я снова оказался прав. И это одновременно и радовало, и немного напрягало.
Именно в этот момент дверь палаты открылась, и вошел Мастер-целитель Шаповалов.
Он окинул взглядом палату — Бельский сидит на кровати и пьет воду, Фролов стоит рядом как громом пораженный, Татьяна Павловна убирает использованные материалы.
— Разумовский, — начал он своим властным, начальственным тоном. — Что здесь происходит? Мне доложили, что вы самовольно выполнили катетеризацию центральной вены и назначили пациенту гормональную терапию без консилиума и подтвержденного диагноза! Ты забыл что в больнице Журавлев?
Вот и начинается.
Административная машина заработала. Сейчас будут выяснять, кто дал право, почему не согласовал, где протокол. И он прав. Журавлева не волнует, что пациент жив. Их волнует, чтобы все бумажки были в порядке.
Шаповалов боится, что я действую без подстраховки. И правильно делает. Но тут случилось его спасение — в палату вбежала запыхавшаяся лаборантка с бланком анализов в руке.
— Подмастерье Разумовский! Срочные анализы на Бельского готовы! Как вы и просили, CITO!
Я взял бланк, быстро пробежал глазами цифры. И улыбнулся.
— Игорь Степанович, — я протянул бланк Шаповапову. — Произошло то, что и должно было произойти. Я купировал аддисонический криз. А это — его документальное подтверждение.
Шаповалов взял бланк, недоверчиво прищурился, читая:
— Кортизол сыворотки — та-да-да… при норме. ага… АКТГ — угу…. Натрий — сто восемнадцать, Калий пять и восемь, — его брови поползли на лоб. — Подожди! Кортизол… ноль целых три десятых? — переспросил он, и в его голосе прозвучал шок. — Это же практически полное отсутствие!
Какой молодец, все понял. Он блестящий лекарь. Он видит эти цифры и понимает, что перед ним. И что я снова оказался прав.
— Именно. Картина первичной надпочечниковой недостаточности. АКТГ высокий, пытается растолкать надпочечники, а они не отвечают. Можете поздравить ординатора Фролова — он сегодня участвовал в спасении человека с редчайшим диагнозом.
Фролов покраснел от смущения и гордости одновременно.
— Я просто… я просто выполнял указания Ильи…
Шаповалов перевел взгляд с бланка на меня, и в его глазах было нечто большее, чем просто удивление.
Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом на пациента, который, избавившись от боли, уже с интересом оглядывался по сторонам и робко просил что-нибудь поесть. Снова на меня.
— Разумовский, — наконец произнес он. — Пойдем со мной. Есть разговор. Серьезный.
О, этот тон я знаю.
Это не предвещает ничего хорошего.
— Максим, — я повернулся к Фролову. — Проследи за пациентом. Давление каждые пятнадцать минут, следи за диурезом. Если что — сразу зови.
— Есть! — Суслик выпрямился как солдат, гордый возложенной на него ответственностью.
Мы вышли в коридор. Шаповалов молча пошел к своему кабинету, я последовал за ним.
Фырк устроился поудобнее на моем плече.
— Интересно, хвалить будет или ругать?
Мы шли по коридору хирургического отделения.
Шаповалов впереди, я на полшага позади. Иерархия в действии. Начальник ведет, подчиненный следует. Но дело было не в субординации.
Я внимательно смотрел на его широкую спину. Сразу было видно — он устал и теперь лихорадочно просчитывал, как минимизировать ущерб.
Думаю, что его волновали не мои нарушения как таковые, а их возможные последствия для всего отделения. И для него лично.
— Чует мое сердце, двуногий, сейчас будет разбор полетов! Готовь оправдания! — пропищал Фырк у меня на плече, нервно перебирая лапками.
— Оправдания? — мысленно усмехнулся я. — Оправдания — для виновных, которые ищут смягчающие обстоятельства. Мне же нужны факты, уверенность и результат. А результат сидит в палате и просит добавки соленых огурцов.
Мы вошли в его кабинет.
