По игле провел гибкий металлический проводник. Извлек иглу. По проводнику — сам катетер. Все четко, без единого лишнего движения. Как сотни раз до этого.
Я зафиксировал катетер к коже, подключил систему.
— Готово! — выдохнул я. — Татьяна Павловна, открывайте зажим. Сначала глюкоза, потом физраствор.
Татьяна Павловна, которая все это время молча ассистировала, смотрела на меня с нескрываемым восхищением.
— Подмастерье Разумовский… вы это делаете как Мастер-реаниматолог со стажем!
Со стажем в двадцать лет из прошлой жизни. Но ей этого знать необязательно.
— Повезло попасть с первого раза, — кивнув, ответил я.
Я смотрел, как прозрачная жидкость капает в вену, восполняя потерю жидкости и корректируя электролитный баланс. Я выиграл для пациента еще немного драгоценного времени.
Теперь все зависело от Фролова и лаборатории.
Через десять минут в палату влетел запыхавшийся Фролов. Волосы взъерошены, на лбу испарина. Он явно бежал, а не шел.
— Я все сделал! — выпалил он с порога. — Кровь взял в правильные пробирки, на льду, в лабораторию отнес, сказал что CITO! Жизнь и смерть! Обещали сделать в первую очередь! Через пятнадцать минут будут результаты!
Пятнадцать минут… Это целая вечность, когда пациент на грани. Но это лучше, чем ничего. Суслик справился.
— Отлично! — я повернулся к нему, не давая ему передышки. — А теперь беги в больничную аптеку. Мне нужен гидрокортизон, сто миллиграммов, в форме для внутривенного введения!
— Гидрокортизон? — Фролов нахмурился, в его голосе смешались шок и недоверие. — Но, Илья, это же гормон! При «остром животе», при подозрении на перитонит, гормоны категорически противопоказаны! Они смажут всю клиническую картину и подавят иммунный ответ!
Я вздохнул.
Опять объяснять. Времени мало, но придется. Он должен понять. Не просто слепо выполнить приказ, а понять, почему он это делает. Это важно для его обучения.
Я подошел к нему и посмотрел прямо в глаза. Мой голос был твердым, но не злым.
— Максим, послушай меня. У него НЕ «острый живот». Я же уже говорил. Забудь все, что тебе говорили хирурги. Его организм не вырабатывает жизненно важный гормон — кортизол. Без него его сосуды не держат тонус, сердце не может нормально сокращаться. Он умирает от шока. Этот гормон — единственное, что может его спасти. Беги!
Фролов смотрел на меня несколько секунд, в его глазах боролись сомнение и зарождающееся доверие. Доверие победило. Он молча кивнул и снова исчез за дверью.
Молодец, Суслик. Не стал спорить. Доверяет. В нашей работе такое доверие на вес золота. Он вырастет в хорошего лекаря.
— А что если аптека закрыта? — пропищал у меня в голове Фырк. — Воскресенье же! Выходной!
— Дежурная аптека при больнице работает круглосуточно, — мысленно ответил я, не отрывая взгляда от монитора. Давление по-прежнему было опасно низким. — Специально для экстренных случаев. Главное, чтобы препарат был в наличии.
Следующие пять минут тянулись как вечность. Я стоял у кровати, следил за показателями. Растворы капали, но это было лишь «латание дыр» в тонущем корабле.
И вот снова распахнулась дверь. Фролов. В руке он держал уже набранный в шприц препарат.
— Медсестра в аптеке помогла набрать! — с гордостью пояснил он. — Сказала, чтобы время не терять!
Я с уважением посмотрел на него
Умница. Соображает. Не просто выполнил приказ, а сделал больше. Понял всю срочность ситуации.
Я взял у него шприц.
— Отлично, Максим. Но у нас и Татьяна Павловна могла набрать. Ладно. Теперь смотри. Сейчас ты увидишь, как работает настоящая заместительная терапия.
Я поднес кончик иглы к порту центрального катетера. Я взял шприц, проверил маркировку — гидрокортизон, сто миллиграммов, все правильно. Присоединил к свободному порту центрального катетера.
Сто миллиграммов. Для здорового человека — почти токсичная доза. А для него живая вода. Единственный шанс.
— Сейчас будет интересно, — сказал я Фролову, который застыл рядом, боясь дышать. — Смотри внимательно на пациента и на монитор. Такое вживую редко увидишь.
Я не рисовался. Действительно хотел, чтобы он это увидел и запомнил на всю жизнь. Такой наглядный урок стоит сотен часов в аудитории.
Я начал медленно, очень медленно вводить препарат. Один миллилитр, два, три… И началось то, что в медицине называют «драматическим улучшением на игле».
Сначала изменилось дыхание.Частое и поверхностное, оно стало более редким и глубоким. Бельский сделал первый полноценный, глубокий вдох за последние несколько часов.
Затем начал меняться цвет кожи — землистая серость стала уходить, сменяясь сначала мертвенной бледностью, а потом — проступающим здоровым розоватым оттенком.
Пациент перестал стонать, мышцы живота, до этого напряженные, как доска, расслабились. Его тело на кровати обмякло, теряя мучительное напряжение.
— Смотри, — я кивнул Фролову на монитор. — Давление пошло вверх — сто на шестьдесят. Пульс снижается — сто десять… сто… девяносто пять…
Через три минуты он открыл глаза. И это был уже совершенно другой взгляд — осмысленный, ясный, не мутный, как раньше.
