— Вылетел я, в первом же туре, заинька, — войдя в прихожую, заплакал Василий.
— Ну что ты, дорогуша, успокойся, — заворковала их милая. — Сейчас душ примешь, и баиньки. А потом ты их всех побьешь, в другой раз!
— Ехал и всю дорогу думал, кого бы поймать, на ком злость сорвать, — шмыгая своим кривым сломанным носом (Сиракузов как-то видел этот мужественный шнобель), пожаловался боксер. — И представь, никто ведь так и не подставился.
«Ой-ей-ей! А груша-то для битья вот она, в шкафу его жены сидит. И у груши этой страшно затекли ноги. Нет, так больше нельзя!»
Сиракузов сел и вытянул полусогнутые ноги, подошвы которых уперлись в полированную перегородку шкафа. А пальцы ног начали выбивать мелкую дробь по гулкому как гитарная коробка дереву.
«Черт, да что же это такое!»
Сиракузов снова уселся на корточки. И тут ключ в дверце шкафа начал проворачиваться. Сиракузов зажмурился и скрестил перед собой руки со сжатыми кулаками: так просто выколотить из себя душу он не даст!
— Выходи и быстро одевайся, — жарко зашептала милая.
— А этот, однофамилец твой?
— Он в душе, и не скоро выйдет.
— А после душа вы в кроватку, да? — скрипнул зубами Сиракузов.
— Иди уж! — прильнула она в прихожей к нему, куда они пробрались на цыпочках. — Через неделю я тебе позвоню. Он на межрегиональные соревнования уедет, на три дня. Придешь?
Рядом, за дверью ванной комнаты, громко шумел душ, под тугими струями которого что-то фальшиво напевал муж ее милой, изредка царапая ветвистыми рогами по мокрой кафельной стене.
— Ни за что и никогда! — сердито прошипел Сиракузов, выходя на лестничную площадку. — Пока не поставишь в шкафу табуретку… И моль выведи!
— Ну что?
— Не берет, сволочь! — в бессильной злобе скрипнул зубами Мамыков.
— Надо же! — восхитился Грецкин. — Как вас напугали-то. Не берет… Но и бумагу не подписывает?
— Не подписывает, — вздохнул Мамыков. — Нельзя говорит, и хоть ты тресни.
— Ну что ты за зам у него такой?
— Да хороший я у него зам, и поэтому тоже не берет. Боится, что подсижу.
— А как быть? Дело-то стоит.
— Надо еще подумать, как его уломать, чтобы взял.
— Слабые-то места у него есть? Может, бабу ему красивше какую подложить? — предложил Грецкин.
— Да ну! — безнадежно махнул рукой Мамыков. — Рядом с ним такое чудо писаное лежит, что на других он и смотреть не хочет.
— А если его подпоить и бабло в карман засунуть?
— Не пьет уже лет пять. Как на этой чуде-юде женился, так и не пьет. Боится, что уведут.
— Вот черт! — задумался Грецкин. — Ну, а увлечения у него какие есть?
— Ну, вроде рыбак он заядлый. Хотя на нашей Навозихе и клева-то, сам это знаешь, не бывает, но исправно торчит там каждую субботу. Релаксирует!
— Так увяжись с ним. Скажи, что прикормку клевую достал. А уж что он с крючка снимать будет, моя забота. Директор магазина «Живая рыба» в области — мой кореш!
В следующую субботу начальник одного из департаментов районной администрации Голянский со своим заместителем Мамыковым сидели на бережку Навозихи с закинутыми удочками. На той стороне речки обосновалась еще одна компания рыбаков. Как обычно, не клевало. Ни у тех, ни у этих.
— Ну и где же твоя волшебная прикормка? — с иронией спросил Голянский.
— А вот мы щас ею речку-то посыплем! — громко сказал Мамыков. И посыпал Навозиху обыкновенным просом. На той стороне что-то громко плесканулось, и через пару минут поплавок у Голянского резко ушел в глубину. Тот потащил удочку и ахнул: на крючке сидел килограммовый сазан. Которых в Навозихе отродясь не водилось.
— Не может быть! — не поверил своим глазам Голянский, дрожащими руками снимая трепыхающегося сазана с крючка. — Ты, Мамыков, просто кудесник. А ну, еще попробую!
Он поплевал на червяка и закинул удочку. Поплавок тут же уехал вбок. Голянский выдернул еще одного сазана. Причем точно такого же, как первого. Потом еще, еще, еще. И неожиданно клев так же резко оборвался, как и начался.
— А ну, сыпни еще своей чудесной прикормки! — азартно крикнул Голянский Мамыкову. Мамыков посыпал Навозиху просом. Но Навозиха молчала.
— Тьфу ты, блин! — разочарованно сплюнул в воду Голянский.- Только разошелся, и на тебе!
— Навозиха, а Навозиха, дай нам еще рыбки! — дурашливо возопил Мамыков, воздев руки кверху и косясь на темную шевелящуюся тень в глубине реки.
И тут Навозиха забурлила, из ее вод восстал аквалангист с пустым садком в руках.
— Сазаны кончились, господин Голянский, — сказал аквалангист, выплюнув загубник. — Если немного подождете, подвезут свежего карпа…
— Алло, здравствуйте! Это служба досуга. Хотите поговорить с девушкой?
— Да какая еще, на фиг, девушка? Некогда мне — бешбармак варю. Надо уже сочни в бульон опускать. Все, пока!
— Извините, это служба досуга. Это я вам только что звонила?
— Ну, чего надо? Не хочу я говорить ни с какой девушкой. У меня уже сочни довариваются. Сейчас и туздук подойдет… А запах, запах! Я обалдеваю! Все, не мешайте мне!
— Алле, извините, это снова я, девушка из службы досуга! Повторите еще раз, пожалуйста, что вы там такое варите?
— Ну, бешбармак.
