Ленин без грима полностью

И в театр предпочитал ходить не в Гранд Опера или Комеди Франсез, нет, наведывался в маленькие театры на окраинах, где наблюдал не столько артистов, сколько публику. Особенно по душе было супругам Ульяновым, когда однажды рабочая толпа дружно, увидев, что в зал вошла дама в шляпе с перьями (особа буржуазная!), в такт закричала: «Шляпа! Шляпа!» — выражая таким образом презрение буржуазным модам, заставив обладательницу перьев сдернуть шляпу с головы, что правилами хорошего тона не предписывается.

И на шествия, бывало, ходили супруги Ульяновы смотреть, в частности, на стотысячную демонстрацию протеста в связи с событиями в Марокко. Но не понравилась она в целом. Почему? Проходила демонстрация с разрешения полиции, шли во главе колонн депутаты. И все выглядело как-то не так, как хотелось вождю рабочего класса.

Вот что рассказывает Н.К. Крупская:

«Рабочие были воинственно настроены, грозили кулаками, проходя мимо богатых кварталов, кое-где спешно закрывали в этих домах ставни, но прошла демонстрация как нельзя более мирно. Не походила эта демонстрация на демонстрацию протеста».

Вот если бы в окна летели камни, если бы в полицию стреляли, как некогда в России, в дни 1905 года, если бы стотысячная толпа пошла с засученными рукавами на парламент, — вот тогда можно было бы назвать шествие «демонстрацией протеста».

С такой меркой подходили супруги Ульяновы ко всем проявлениям общественной жизни, с «классовых позиций» оценивали любой эпизод, свидетелями которого вольно или невольно становились за границей. Если эта жизнь выражалась в сценах мирных, в рамках приличия, в формах общепринятых — все это для них проявление «буржуазного» духа, все это оппортунизм, не наше, не пролетарское. Если усматривали хоть в чем-то элементы ненависти, насилия, агрессии, тогда это было по душе, лица их расцвечивала радостная улыбка.

Вот живут Ульяновы на средиземноморском курорте, сняв две комнаты в доме сторожа таможни. Воспылал Ильич симпатией к хозяину и хозяйке-прачке. Сторож даже крабов ловил для постояльца, а тот ел их и нахваливал. Почему? Не подумайте, мол, потому, что крабы вкусные. И тут, оказывается, просматривается классовый подход. У хозяев был способный сын-школьник. Заметив это, местный священник (его почему-то Крупская называет по-польски «ксендзом») стал убеждать родителей отдать мальчика «учиться к ним в монастырь», обещая при этом платить за учебу. Цитирую Надежду Константиновну:

«И возмущенная прачка рассказывала, как она выгнала приходившего ксендза: не для того она сына рожала, чтобы подлого иезуита из него сделать. Оттого так и подхваливал крабов Ильич».

Другой эпизод, другой пример классового подхода. Снимали Ульяновы две комнаты в «двухэтажном каменном домишке (в Лонжюмо все дома каменные. — Л.К.) у рабочего-кожевника… При доме не было никакого садишка», — такими уменьшительными словечками описывает Надежда Константиновна жилье французского наемного рабочего, не оговаривая при этом, что «домишко» этот — а я видел его в Лонжюмо, — никакой не «домишко», а капитальный, вместительный, в два этажа дом комнат на десять. Хотя «садишка» при нем нет, но есть ухоженный двор, всякие хозяйственные пристройки. Век прошел, как жил в таком «домишке» Владимир Ильич, но и по сей день стоят ленинские достопримечательности на улице городка, потому что они прочные, просторные, удобные для жизни поколений.

Да, живут в таком «домишке» Ленин и Крупская, наблюдают жизнь рабочего. Что они видят?

«Рано утром уходил он на работу, приходил к вечеру совершенно измученный… Иногда выносили на улицу ему стол и стул, и он подолгу сидел, опустив усталую голову на истомленные руки. Никогда никто из товарищей по работе не заходил к нему. По воскресеньям он ходил в костел, возвышавшийся наискосок от нас. Музыка захватывала его. В костел приходили петь монахини с чудесными оперными голосами, пели Бетховена и пр., и понятно, как захватывало это рабочего-кожевника, жизнь которого протекала так тяжело и беспросветно».

Неужели только потому захватывала музыка рабочего, что жизнь была якобы «беспросветна»? Может быть, по другой причине заслушивался он пением монахинь, что голоса у них красивые, а пели они на музыку Бетховена «и пр.», а под «пр.», по всей вероятности, подразумевались Бах, другие чародеи, сочинявшие духовную музыку.

Так же «беспросветна» казалась Ульяновым жизнь жены кожевника, которая по утрам уходила подметать в соседний замок. И жизнь детей их представлялась беспросветной: «младшие братишки и сестренки оставались на целый день на попечении старшей сестры, которая занималась домашним хозяйством в полутемном сыром помещении».

Но при всем при том у этого бедолаги имелся собственный каменный дом в два этажа! А дети росли в чистом дворе, куда неповадно никому ходить. На стол, за который усаживался после работы измученный трудом на капиталистов рабочий, ставилась бутылка красного вина, а на закуску — головка отличного сыра… Иначе быть не могло, иначе то была бы не Франция…