Образ «горного орла» Иосиф Виссарионович публично развил в речи перед кремлевскими курсантами, произнесенной через несколько дней после смерти Ильича. Сталин сообщил, что в конце 1903 года получил «глубоко содержательное письмо Ленина, которого, как оказалось, познакомил мой друг с моими письмами». Вот это-то письмо укрепило его в мысли, что партия имеет в лице Ленина «горного орла». С того времени, сказал Сталин, «началось мое знакомство с Лениным».
Увидел Ильича впервые на партийной конференции в 1905 году. Видение вождя также поразило Сталина, потому что «горный орел» в физическом плане не блистал: «…Я увидел самого обыкновенного человека, ниже среднего роста, ничем, буквально ничем не отличающегося от обыкновенных смертных…»
…Увидев однажды на трибуне мавзолея Сталина, стоявшего среди соратников, я поразился его маленьким ростом, Каганович выглядел гигантом вблизи вождя. Невысокий, рябой, сухорукий, Коба, по-видимому, приятно удивился, узрев, что чтимый им Ленин, как он сам, не наделен богатырским телосложением. Но притягивал Ильич неукротимого кавказца радикализмом, экстремизмом, желанием достичь цели силовым методом, восстанием, насилием, диктатурой, террором, стремлением построить партию как некий могущественный орден, всеохватывающий государство организм, состоящий из легальных и тайных структур. Этот замысел потряс кавказца, сделал его ярым ленинцем. Возможно, что и Коба получил от Ильича «письмецо», аналогичное тому, что ходило по рукам партийцев в виде изданной на гектографе брошюры под названием «Письмо к товарищу о наших организационных задачах», где как раз детально описывался план партии-ордена.
Ильич заметил еще раз Кобу после того, как молодой революционер стал автором брошюры «Коротко о партийных разногласиях», а также статьи «Ответ социал-демократу». Эту статью вождь отрецензировал, дав ей высокую оценку. Но и брошюра, и статья вышли без подписи, поэтому не исключено, что Ленин не знал, что за автор вышел на поле теоретической брани.
К тому времени, когда Коба с 1905 года стал непременным участником партийных форумов, в двадцать с небольшим лет, он успел написать десятки статей, составивших первый том его сочинений, а это свыше четырехсот страниц. И на высоких партийных собраниях не сидел молча, выступал.
Сближение с Лениным происходило медленно, но верно. «Ильич Сталина знал по Тамерфорской конференции, по Стокгольмскому и Лондонскому съезду, — пишет Крупская. — На этот раз Ильич много разговаривал со Сталиным по национальному вопросу, рад был, что встретил человека, интересующегося всерьез этим вопросом, разбирается в нем».
Надежда Константиновна имеет в виду события 1912 года, когда Коба дважды вызывался в Краков на партийные совещания. Тогда Иосиф Виссарионович ездил также в Вену и сочинял по заданию вождя статью для журнала «Просвещение». В работе (поскольку Сталин не одолел немецкого языка, хотя и изучал в тюрьме, мечтая в оригинале читать Маркса), в переводе первоисточников ему помогал Николай Бухарин. Задание Коба исполнил, экзамен по марксизму сдал на отлично, Ильич сам прикладывал усилия, чтобы творение пламенного кавказца появилось в свет.
Каждому изучавшему марксизм-ленинизм запомнился постоянно цитировавшийся отрывок из письма Горькому:
«У нас один чудесный грузин засел и пишет для „Просвещения“ большую статью, собрав все австрийские и пр. материалы».
Итак, началось с «пламенного колхидца», продолжилось «чудесным грузином»…
Тогда Кобу увидел впервые его в будущем злейший враг, я имею в виду, конечно же, своего тезку Льва Троцкого. Очерк «Сталин. Опыт характеристики» он начал с описания первой встречи со своим убийцей. На венской квартире Скобелева, сына бакинского мельника, «политического ученика» Троцкого, будущего министра Временного правительства, во время чаепития случилось такое вот происшествие:
«Дверь внезапно раскрылась без предупредительного стука, и на пороге появилась незнакомая мне фигура, невысокого роста, худая, с смугло-серым отливом лица, на котором видны были выбоины оспы. Пришедший держал в руке пустой стакан. Он не ожидал, очевидно, встретить меня, и во взгляде его не было ничего похожего на дружелюбие. Незнакомец издал гортанный звук, который можно было при желании принять за приветствие, подошел к самовару, молча налил себе стакан чаю и молча вышел. Я вопросительно взглянул на Скобелева:
— Это кавказец Джугашвили, земляк, он сейчас вошел в ЦК большевиков и начинает, видимо, играть роль.
Впечатление от фигуры было смутное, но незаурядное. Или это позднейшие события отбросили тень на первую встречу? Нет, иначе я просто позабыл бы о нем. Неожиданное появление и исчезновение, априорная враждебность взгляда, нечленораздельное приветствие и, главное, какая-то угрюмая сосредоточенность произвели явно тревожное впечатление…»
