Вскоре мне удалось несколько раз увидеть Ленина на балконе особняка эмигрировавшей балерины Кшесинской, ставшего штаб-квартирой большевиков. Вокруг балкона собиралась разношерстная толпа, перед которой Ленин и неизвестные мне тогда его соратники беспрерывно произносили пропагандные речи.
Еще 67 марта [1917] поступила в Исп. Комитет жалоба известной балерины Кшесинской на самочинный захват большевиками ее особняка. В Таврический дворец явилась Кшесинская в сопровождении какого-то адвоката-дельца и настойчиво просила допустить ее в Исп. Комитет. Последний, узнав, в чем заключалась ее просьба, предложил ей обратиться ко мне, а мне было высказано пожелание о мирном улажении этого дела.
Появление Кшесинской в Таврическом дворце свидетельствовало о том, что первоначальный испуг известной части населения столицы, близкой придворным или задворным кругам, быстро проходил. Сама Кшесинская убежала из своего особняка в ночь на 28 февраля, испугавшись угроз женщин ближайших к ее особняку домов, рассматривавших особняк Кшесинской как очаг великосветского разврата и ловушку для молодых и красивых девиц, поставщицей которых была эта старая балерина. На другой день после ее исчезновения из дома, его гаражи, служебные помещения занял прибывший в Питер отряд броневиков, а сам особняк солдаты предложили взять нашему Пет. Комитету. Такова была история «захвата».
Перебравшись из здания Биржи труда в особняк Кшесинской, Пет. Комитет занял все комнаты с оставшимся имуществом и впоследствии передал все ценности в градоначальство. Часть имущества после бегства Кшесинской до прибытия броневиков была расхищена. Само здание было мало приспособлено для общественных целей. Значительная часть помещения была занята ванными, купальными бассейнами и т. п. уголками, связанными с публичной профессией этой дамы.
Кто-то из членов Исп. Комитета привел ее ко мне. Первыми ее словами были просьбы не верить всему тому, что писали и говорили о ней: она — бедная женщина, жила своим трудом, никакой спекуляцией не занималась и имела всего 900 тысяч рублей в банке... После такого предисловия из глаз ее упало несколько слезинок и просьба помочь ей водвориться в ее прежнее владение. На последнюю просьбу я ответил ей обещанием оказать содействие, но тут же предупредил о малом вероятии успеха. Дом был занят командой броневиков, и ей переселиться некуда. Но Кшесинская побывала уже в штабе округа, была в Военной комиссии и «уладила там» все. Всюду ей указывали, что дом держат большевики, а не военная власть. Чтобы убедиться, кто прав, она просила дать ей разрешение посмотреть особняк. На мои указания, что вход туда доступен каждому, хозяйка особняка созналась, что она боится туда показаться, и просила меня помочь ей переговорить с лицами, занявшими ее дом, а также посмотреть, в каком состоянии он был.
Исп. Комитет был против самочинных действий, против захвата зданий, против нарушения священных прав частной собственности. Но с нашей организацией соглашательские руководители не хотели спорить из-за дома Кшесинской, а поэтому и отсылали ее ко мне, меня же лично просили уладить дело, и мне волей-неволей пришлось принять на себя эту заботу. С Пет. Комитетом мы условились уступить дом лишь в том случае, если Совет предоставит для рабочих и партийных организаций особый дом. Пока же решили использовать команду броневиков как завесу и прикрытие.
После жалобы Кшесинской в Исп. Комитет мне пришлось организовать ей посещение ее дома, а также свиданье с представителями команды броневиков. Солдаты категорически заявили, что дом ей не возвратят, а имущество ее передали в казну. Возражать солдатам она не посмела, а только в ответ прослезилась. Впоследствии мне приходилось еще не раз заниматься по поручению Исп. Комитета «улаживанием» дела с домом Кшесинской. Но все ее хлопоты были напрасны, солдаты оказались правы: дома она не получила, несмотря на содействие военных, судебных и милицейских властей. Освободив его после июльских дней от наших организаций, особняк заняли самокатчики и привели его в полную негодность.
Надежда Константиновна была как-то ошеломлена массой неожиданных и радостных впечатлений и говорила мне, что по дороге они с Ильичом задавались вопросом: а удастся ли ночью достать на Финляндском вокзале извозчика? И вдруг — такая встреча...
Пробираясь по направлению к дому, я так же потихоньку двигался в хвосте процессии, далеко от ее центра, в компании нескольких человек. В числе их был мой старый знакомый, тогда гардемарин или мичман, а затем именитый большевистский адмирал Раскольников, не только на редкость милый, искренний, честный, располагающий человек, беззаветный революционер и фанатик большевизма, но и человек, добросовестно и много занимавшийся не в пример другим своей революционно-социалистической культурой.
