Ехавший со мною в трамвае «новожизненец» Суханов кисло брюзжал по поводу ленинских речей.
Раскольников был в полном упоении от встречи, от приезда Ленина, от самого Ленина да и от всего происходящего перед его глазами в этом лучшем из миров. Он без умолку рассказывал о своем вожде, о его личности, о его роли, о его прошлом.
Особняк балерины гудел, как потревоженный улей. На лестнице, в коридорах, в комнатах, в большом зале обменивались впечатлениями от первой речи Ленина. Почти никто не был согласен с нею. Но об «Ильиче» отзывались восторженно, в особенности рабочие. Господствующее мнение, насколько я мог уловить, сводилось к тому, что «Ильич» не успел с дороги осмотреться, но это мелочь, а главное:
— Здорово он о буржуазии! Чего там, в самом деле?..
Перед домом стояла и не расходилась толпа, а с балкона второго этажа говорил речь уже охрипший Ленин. Я остановился около отряда солдат с винтовками, который сопровождал процессию до самого конца.
— ...Грабители-капиталисты, — слышалось с балкона. ...Истребление народов Европы ради наживы кучки эксплуататоров... Защита отечества это значит защита одних капиталистов против других...
— Вот такого бы за это на штыки поднять, — вдруг раздалось из группы «чествователей»-солдат, живо реагировавших на слова с балкона. — А?.. Что говорит!.. Слышь, что говорит! А?.. Кабы тут был, кабы сошел, надо бы ему показать! Да и показали бы! А?.. Вот за то ему немец-то... Эх, надо бы ему!..
Не знаю, почему они не «показали» раньше, когда Ленин говорил свои речи с более низкой трибуны: не думаю, чтобы они «показали» и впредь, «кабы он сошел». Но все же было интересно.
Между тем собравшиеся около дома Кшесинской рабочие и солдаты не расходились, требовали т. Ленина. Ему пришлось несколько раз выступать с балкона.
Неожиданно для себя я очутился у калитки, где большевик-рабочий строго и энергично среди ломившейся толпы выбирал достойных проникнуть внутрь дома и участвовать в неофициальной товарищеской встрече. Узнав меня в лицо, он опять-таки неожиданно пропустил, пожалуй, даже пригласил и меня... Внутри дома, мне показалось, немного народу: очевидно, пускали действительно с разбором. Но встреченные в апартаментах Кшесинской большевистские знакомые «генералы» проявили по отношению ко мне вполне достаточное радушие и гостеприимство. Я доселе и впредь благодарен им за впечатления этой ночи с 3 на 4 апреля... Покои знаменитой балерины имели довольно странный и нелепый вид. Изысканные плафоны и стены совсем не гармонировали с незатейливой обстановкой, с примитивными столами, стульями и скамьями, кое-как расставленными для деловых надобностей. Мебели вообще было немного. Движимость Кшесинской была куда-то убрана, и только кое-где виднелись остатки прежнего величия в виде роскошных цветов, немногих экземпляров художественной мебели и орнаментов... Наверху, в столовой, готовили чай и закуску и уже приглашали за стол, «сервированный» не хуже и не лучше, чем у нас в Исполнительном Комитете. Торжественные и довольные избранные большевики расхаживали в ожидании первой трапезы со своим вождем, проявляя к нему пиетет совершенно исключительный.
— Что, Николай Николаевич, батько приехал! А? — остановил меня, подмигивая и потирая руки, улыбающийся Залуцкий, довольно деятельный представитель левой оппозиции в Исполнительном Комитете.
В помещении дома Кшесинской собрались все работники Петербургского комитета партии. Был накрыт стол, заполненный всякой снедью, приготовили чай. Один солдат броневика (кажется, т. Елин) принес сбереженную им бутылку какого-то вина, предложил мне угостить В. И. Ленина. Бутылку распили.
Ильич сидел и слушал все речи с улыбкой и нетерпеливо ждал конца.
Когда очередной оратор кончил, Ленин быстро, не давая выступать следующим с заготовленными ими приветствиями, хлопнув обеими ладонями по столу, сказал: «Я полагаю, товарищи, что довольно уже нам поздравлять друг друга с революцией». Все смущенно переглянулись. «Я думаю о перспективах русской революции следующее...» — продолжал Ленин и сделал нам доклад часа на полтора. Слушали, затаив дыхание, не сводя глаз.
И поднялся с ответом сам прославляемый великий магистр ордена. Мне не забыть этой громоподобной речи, потрясшей и изумившей не одного меня, случайно забредшего еретика, но и всех правоверных. Я утверждаю, что никто не ожидал ничего подобного. Казалось, из своих логовищ поднялись все стихии, и дух всесокрушения, не ведая ни преград, ни сомнений, ни людских трудностей, ни людских расчетов, носится по зале Кшесинской над головами зачарованных учеников.
