Первый бой за урожай был выигран. Только первый. И — самый легкий из всех, что еще были впереди. Ибо битва за хлеб начинается с весны, а никто из этих людей не мог даже представить себе, что такое военные весны, когда пахали где тракторами, где на волах, где чуть ли не на самих себе и когда берегли к севу каждое зернышко, потому что человек еще как-то перебьется, выдюжит без ломтя хлеба, а земля без зерна не родит.
Всё для фронта, всё для победы!..
Сегодня, по прошествии десятилетий, те военные тыловые годы, прожитые в Ново-Шульбинском районе, в памяти Миронова сливаются в сплошную, неразделимую череду дней и ночей, весен и зим, посевных и уборочных.
— Не одним нам было трудно, — говорит Петр Яковлевич. — Все так жили и делали все что надо. Сегодня иной раз и не верится, как могли выдержать то, что выдержать пришлось. А тогда…
Он замолкает, задумывается. Что вдруг вспомнилось ему? Что выплеснула память? Что осветила мгновенной вспышкой? Может быть, жуткий бабий крик над похоронкой, то и дело оглашавший деревенскую тишь? Или сухие, неверящие глаза молодых вдов и круглые, непонятливые глазенки сироток?
Все, все потаенно держит память. И повестки райвоенкомата, и материнские слезы. И первые письма-треугольнички с фронта, и первые инвалиды в доме — культя в пустом рукаве, заткнутом за ремень, стук костылей по полу, хмельной стон незрячего гармониста.
А разве забудутся Миронову колхозные собрания, когда люди подписывались на военные займы, вносили сбережения в фонд обороны, отдавали свои собственные деньги на строительство танков и самолетов? И можно ли забыть, как ново-шульбинцы, отрывая от себя, от скудных своих трудодней, собирали и отправляли в Ленинград дополнительный эшелон с продовольствием?
— Замечательные у нас люди, — продолжает Петр Яковлевич. — Народ такой — вот в чем секрет. Кто другой, может быть, и дрогнул, а наши люди выстояли и победили. Вера в победу придавала силы…
До победы, до мая сорок пятого, оставалось восемь месяцев, когда Миронова сразила тяжкая болезнь — бруцеллез. Редкое для человека заболевание — бруцеллез, и не было тогда у медицины радикальных средств для борьбы с ним. Ни в районе, ни в области Миронову помочь не смогли. В тяжком состоянии его отправили в Алма-Ату, к профессору Удинцеву, крупному специалисту по этой болезни. Вся надежда оставалась только на профессора.
Почти год Миронов был прикован к постели. Он обессилел, пораженные болезнью суставы лишили его подвижности. Мучило, не давало покоя сознание того, что он остался не у дел, что война идет к концу, а он лежит тут беспомощный, бесполезный, только всем обуза. Кормившие его с ложки медсестры жаловались, что он отказывается принимать пищу.
В палату зашел профессор Удинцев, присел возле постели.
— Как врач я использовал все средства, — сказал он Миронову. — Я бессилен помочь вам. Теперь все зависит только от вас. Вы пали духом, перестали сопротивляться. Мы с вами оба ленинградцы, и хотя не пережили блокады, вспомним, какое мужество и волю проявили те, кто блокаду перенес, остался в строю. Подумайте об этом. Дело только за вами. Вы к тому же коммунист. Хотите жить — будете жить. А начните с того, чтобы научиться сидеть в постели.
Миронов хотел жить. Должен был жить и бороться за жизнь. За стенами больницы его ждала семья — жена и четверо детей, ждали товарищи, друзья. Ждала работа, возложенная на него партией и так нужная людям. Там, за больничными окнами, зрела весна, и пора было уже готовиться к посевной.
Он попытался сесть. Руки не слушались его, боль свела дыхание. Он откинулся на подушку. И снова с неимоверными усилиями постарался опереться на руки. Сил не было…
Нет! Сесть, сесть, сесть. Каждый час, каждый день. Время превратилось для Миронова в сплошную пытку. Садился — падал навзничь, садился — опять падал. Случались минуты такого отчаяния, что хотелось закрыть глаза, забыться, не проснуться никогда. Усилием воли заставлял себя открыть глаза: та же кровать, те же бессильные руки, неподвижные, словно бы чужие ноги под одеялом… Сесть, сесть, сесть! Жить, жить, жить!
Терялся счет суткам. Заслышав стоны, в палату испуганно вбегали дежурные сестрички, застывали изумленные в дверях: больной сидел в постели. Стонал, но сидел. Руки, упертые в матрац, поддерживали свинцово тяжелое тело.
Теперь, когда научился садиться и сидеть, когда осилил это, Миронов понял, что для него только начинается самое тяжкое, самое изнурительное. Предстояло заставить себя встать с кровати, сделать первые шаги, пойти ногами. Сумеет ли? Хватит ли силы воли? Профессор Удинцев, постоянно наблюдавший за ним, поддерживал в нем веру, всячески ободрял: «Смогли начать, сможете и продолжить. — И почти что приказывал Миронову: — Не бойтесь, спускайте ноги с кровати!»