Он молча кивнул. Мысли его были где-то не здесь, в каюте. Дома, в семье, у внуков. Или уже в море.
Мы попрощались.
С высоты главной палубы «Магнитогорска» просматривался весь терминал. Плотные ряды дюралевых контейнеров, ажурные поддоны на колесиках…
Автобуса долго не было. Я смотрел на гигантский корпус «Магнитогорска» с аршинными буквами BALTATLANTIC LINE, а думал о «Коломне».
О «Коломне», о старых друзьях и товарищах…
Портовый катер ждал меня, как адмирала: едва я ступил на борт, он отвалил.
Мы плыли по фарватеру мимо судов. Многие носили имена людей, городов, республик: «Профессор Визе», «Комсомолец Латвии», «Новодружеск»… С «Комсомольцем» мы когда-то встречались в Бремерхафене, «Новодружеск» ходил на Австралию…
Недалеко от бразильца из Рио-де-Жанейро грациозно покачивалась на легких волнах учебная баркентина. На крышах пакгаузов и истерзанных брусьях причалов ворковали голуби.
Минут через десять мы уткнулись в Канонерский остров.
Жилые дома, дощатый тротуар, заводская ограда, новенькая проходная.
— Как на четвертый док пройти?
— А вот он!
Гигантский коробчатый желоб из стали и бетона был рядом. Внутри дока стоял, как в сомкнутых ладонях сказочного великана, корабль. Он был весь на виду с торца, от киля до клотика. Нет, макушку сигнальной мачты нельзя было разглядеть снизу, — закрывала прямая широкая корма. А на корме… Я знал, что он есть, но все равно вздрогнул от неожиданной встречи. И мгновенно вспомнилась наша последняя беседа с ним, еще живым…
Без должной тренировки и от неумеренного любопытства я подпортил зрение в австралийском рейсе. В тропиках переход из уютного полумрака каюты и коридоров на слепящий океанский простор слишком контрастен. Пришлось идти к врачу. В поликлинике, у двери окулиста, я и повстречался с Александром Андреевичем. Поэт выглядел больным и старым, но — старый солдат! — держался молодцом на людях.
— Вы-то сюда зачем? — спросил, поздоровавшись, щурясь лукаво.
Я пояснил, что за очками.
— В такие-то годы! — проокал он с шутливым укором.
— А вы, Александр Андреевич?
— Да вот, понимаешь, «мартышка к старости слаба глазами стала»…
— Что вы! — поддержал я веселый б о л ь н и ч н ы й разговор, когда со щемящим сердцем несешь розовые благоглупости. — Какая старость! И сказал же поэт: «Дед мой Прокопий был ростом мал. Мал да удал, да фамилию дал!»
Прокофьев вдруг остро уставился на меня, потом спросил осторожно:
— Вы это… что… специально выучили?
— Нет, Александр Андреевич, сразу как-то само запомнилось, — признался я легко и беспечно. Да так оно и было на самом деле.
Он молча покивал и дрогнувшим голосом вымолвил:
— Это самое трудное, самое важное… Всю жизнь мечтал писать такие стихи, чтоб сразу запоминались людям.
Из глаз его выкатились две крупные слезы и впитались в морщинистые щеки. Как дождевые капли в иссохшую землю.
Не предполагал я тогда, что вижу поэта в последний раз…
Контейнеровоз «Александр Прокофьев» стоял в сухом доке между водой и небом как памятник на пьедестале.
А Загороднев Валентин Иванович совсем не изменился! В русых волосах ни сединки; спокойные, молодые, как прежде, глаза. И, чувствуется во всем, по-прежнему скромен до застенчивости. Он и пароход свой, контейнеровоз новейшей конструкции, построенный и целиком укомплектованный отечественным оборудованием на херсонском заводе, показывал тактично и скромно. Но и не умаляя достоинств.
Да и сам теплоход, внутреннее обустройство его и внешние формы, сконструирован и создан эстетически скромно, просто, рационально. Прямые линии надстройки, красивый обвод и — ничего лишнего. Ни привычного частокола мачт и стрел, ни уродующих профиль тамбучин — стальных сараев на палубе. Ничего, что крадет полезную площадь.
Контейнеры заполняют глубокие трюмы, ровными штабелями стоят на всей палубе.
— Сколько берете, Валентин Иванович?
— Пока вмещалось триста пятьдесят восемь.
— Пока! На «Коломну», помните, с трудом влезало тридцать шесть! А по дедвейту она всего лишь в полтора раза меньше «Александра Прокофьева».
— Да, примерно, — согласился Валентин Иванович. — Но это же контейнеровоз. Специализация.
Тут я и поинтересовался тайной этой недоговоренности — «пока». И вообще, не очень понятно, почему судно, вступившее в строй 21 марта 1975 года, в мае 1977-го уже стало на ремонт.
— Для реконструкции, — сказал обыденным голосом Загороднев. — Места много пропадало зря, теперь будем брать четыреста. И остойчивость улучшится.
— Неугомонный вы народ! — не сдержал я своих эмоций и тотчас почувствовал неловкость за это. — Ничем вам не угодишь.
Последнее, хотя и сказано было с потугой на юмор, Загороднев принял всерьез.
— Почему же, судно хорошее, не жалуемся пока…
Взгляды наши встретились, и мы разом засмеялись.
— Посмотрим пароход?
— С удовольствием!
В рулевой рубке автоматика, дистанционное управление главным двигателем. Капитану не нужно просить стармеха «не держать дизеля». Да и некого: на вахте у машины один человек. Но больше всего Загороднев радуется и гордится подруливающим устройством:
— Собственный буксир! За первый же год оправдал свою стоимость.