— Товарищ Фирсов, я как раз насчет бандитов. Тут мне поступили сведения от пионеров нашего отряда, что бандиты могут хранить похищенные ценности на территории Днепровского завода. Думаю, надо бы срочно все проверить!
Услышав это, Фирсов привстал с места.
— Серьезно? Так-так…
— Собирайте отряд — милиция, ЧОН, все, кого сможете найти!
Тут Фирсов сразу как-то сник.
— Никого особенно-то нет, Леонид. ЧОН уехал в уезд. Там устроена облава на атамана Чеглака. Подозревают, что это он напал на поезд — у кого, как не у него, есть силы на такое дело!
— Хорошо, но хоть кто-то есть? Надо действовать быстро, пока ценности не перепрятали!
— Ну, разве что, наш комсомольский актив. Они в депо живут. Остапенко у них главный.
— А милиция?
— Милиция у нас есть, но всего пять человек. Да и то, прямо скажем, ненадежные люди, с ними каши не сваришь. Иди лучше к комсе, к Остапенко!
Не теряя времени, я бросился к станции. Мне уже было известно, что в городе наконец-то, после долгих мытарств и согласований с губернским начальством, организовалась первая настоящая комсомольская ячейка. А вот о том, что ее возглавил Петр Остапенко — тот самый молодой, высокий, светловолосый и синеглазый рабочий с Днепровского завода, с которым мы когда-то, еще при деникинцах, вместе готовили дерзкую диверсию против бронепоезда «Дроздовец», я узнал лишь утром от него самого.
Парень он был смелый, решительный, идейный, настоящий «комиссар в пыльном шлеме», и я нисколько не удивился, что именно ему, а не кому-нибудь из более старших и опытных партийцев, доверили такое ответственное и хлопотное дело — создание комсомольской организации в нашем неспокойном городе.
Располагалась эта ячейка, как мне рассказали ребята, в пустующем, полуразрушенном здании старого железнодорожного депо, на самой окраине Каменского, недалеко от станции. Место было, прямо скажем, не слишком уютное — огромное, гулкое, продуваемое всеми ветрами, с выбитыми стеклами и ржавыми, покосившимися воротами, — но зато просторное и, главное, бесплатное, что в наше голодное время было немаловажно. И вот уже вскоре я стоял возле железнодорожного депо.
Сильно поврежденное последними боями с деникинцами, здание депо производило удручающее, почти зловещее впечатление. Но в одном из его дальних, менее всего разрушенных помещений, в небольшой, наскоро отгороженной горбылевыми досками каморке, теплилась жизнь. Здесь, при тусклом, дрожащем свете единственной керосиновой лампы, и располагалась первая в Каменском ячейка Коммунистического союза рабочей молодёжи Украины (КСРМУ), как гласила немного кривая, но гордая вывеска, намалеванная красной краской на куске холста.
Постучав, я решительно вошел внутрь.
Здесь было тесно, дымно от едкой махорки, не очень чисто, но зато царила атмосфера какого-то особого, заразительного, присущего только молодости энтузиазма. За грубо сколоченным из неструганых досок столом, покрытым старой, истрепанной газетой вместо скатерти, сидели несколько молодых парней в потертых, засаленных гимнастерках и рабочих спецовках, оживленно, с жаром обсуждая какие-то свои насущные комсомольские дела. Среди них я сразу узнал Петра Остапенко — высокого, широкоплечего, с открытым, энергичным лицом и густыми, непокорными, светлыми волосами, выбивавшимися из-под старенькой, заломленной набекрень кепки.
— А, Леонид! Какими судьбами? Заходи, заходи, гостем будешь! — Петр искренне, от всей души обрадовался, увидев меня. — Проходи, не стесняйся!
Он представил меня своим товарищам, которые с любопытством разглядывали меня, незваного гостя. Одного звали Окунев. Худой, интеллигентного вида паренек в круглых очках на тонком носу, отвечавший в ячейке за агитацию и пропаганду. Другой, по фамилии Битяй, крепкий, коренастый рабочий с огромными, мозолистыми, руками и добродушной, немного смущенной усмешкой — бывший махновец. Сергей Бирюзов, молодой, горячий, с горящими, фанатичными глазами, секретарь комсомольцев депо, готовый, казалось, в любую минуту броситься в бой за мировую революцию. Артем Жога — рабочий парень, молчаливый, немного угрюмый, с тяжелым взглядом исподлобья, рабочий котельного ремонта, и несколько других ребят. Все они были молоды, полны революционного энтузиазма и непоколебимой веры в светлое коммунистическое будущее.
— Вот тут мы и живем! — обводя руками вокруг, сообщил Пётр. — У нас, как и у вас, пионеров, «коммуна». Частной собственности нет, все общее… Жалованье, паек,
посылки — все делим поровну. Личной собственностью осталось лишь оружие.
Все строго: член коммуны, нарушивший закон об отмене собственности и
обманувший доверие товарищей, исключается из коллектива!
— Хорошо, хорошо! — перебил его я. — Ты погоди, я по делу. Надо бандитов накрыть!
— Что? Брежнев, погоди, не частИ. Объясни толком, кого накрыть, где накрыть?
— Хорошо, слушайте…
— Хорошо, слушайте, — сказал я, понизив голос и стараясь придать ему как можно больше значительности. — Это насчет ограбления поезда с церковными ценностями, которые везли из Екатеринослава в Москву. Я слышал, пока никого не нашли?
