— А то и значит. Если ты не можешь победить стихию, стань ее частью. Я иду туда, в эту власть, не для того, чтобы меня съели. А для того, чтобы самому решать, кого и когда мне есть. Чтобы быть не винтиком в этой машине, а тем, кто ее направляет. Сделать так, чтобы она работала не на разрушение, а на созидание. Чтобы такие, как ты, могли спокойно работать, а не дрожать от страха, раскрывая утренние газеты. Понимаешь?
Он долго молчал, глядя на меня тяжелым, изучающим взглядом. Конечно же, ему, простому рабочему человеку, трудно было понять мои мотивы, но и он не мог не почувствовать в моих словах какую-то странную, недетскую, но очень мощную логику.
— Очень уж ты умный стал, Ленька, — наконец вздохнул он. — Не по годам умный. Ладно. Черт с тобой, езжай. Видно, судьба у тебя такая. Только помни одно: голова у тебя одна, и другой не будет.
В самом конце прошлого 1922 года случилось вполне ожидаемое для меня событие: образовался Союз Советских Социалистических Республик. Газетные публикации сменили тон: от прозелитического ожидания мировой революции вдруг перешли к восхвалению перемен в Республике Советов. Началось практическое выполнение плана ГОЭЛРО, была заложена Волховская ГЭС, начались разговоры про ДнепроГЭС. Как ни странно, бодрый тон советских газет повлиял и на меня: желание отправиться в Харьков было столь велико, что с началом весны нового, 1923- го года я уже начал собирать манатки. Коммуну пионеров мне удалось сдать на Макаренко, руководителем кооперативов я и так не был, больше «рождая идеи», так что здесь вообще никаких особых перемен не ожидалось. В комсомол, однако, я так пока и не поступил: решил сделать это в Харькове, в институтской ячейке.
И вот, однажды вечером, перед отъездом, когда я укладывал в свой дешевенький фанерный чемоданчик нехитрые пожитки — смену белья, несколько книг, тот самый аттестат и драгоценную бумагу с гербовой печатью, в нашу дверь тихонько постучали.
На пороге стояла Лида, наша соседка. За эти годы она сильно изменилась. Из угловатого, большеглазого подростка она превратилась в стройную, красивую девушку. Ее темные косы стали еще гуще, а в глазах появилась какая-то взрослая, затаенная грусть.
— Леня, — сказала она тихо. — Я слышала, ты уезжаешь?
— Уезжаю, Лида, — кивнул я. — В Харьков. Учиться.
Она вошла в комнату, села на краешек лавки. Долго молчала, теребя в руках кончик своей косы.
— Надолго? — наконец спросила она, не поднимая глаз.
— Навсегда, наверное. Учеба, потом работа… Если повезет, попаду в Москву или Петроград. Может, останусь в Харькове. Посмотрим!
— Значит, забудешь нас? — в ее голосе прозвучали нотки такой глубокой тоски, что у меня что-то екнуло внутри.
— Как же я вас забуду, — усмехнулся я. — Разве такое забудешь?
Она вдруг подняла на меня свои огромные, темные, полные слез глаза.
— Леня, — прошептала она. — Ты мне… ты мне нравишься. Давно.
Я замер. Признание Лиды застало меня врасплох. Я всегда относился к ней, как к маленькой девочке, не раз выручавшей меня. Я был ей безмерно благодарен. Но… для меня она все еще оставалась девчонкой. Милой, славной девчонкой. Подростковая влюбленность — дело такое: она проходит быстро, почти как весенняя гроза. Но это все в теории, а на практике я сейчас стоял перед юным, милым созданием, в сердце которой буря была в самом разгаре. Она смотрела на меня с такой отчаянной, храброй надеждой, что у меня сжалось сердце.
— Лида, — сказал я, подбирая слова и чувствуя себя крайне неловко. — Ты… ты очень хорошая. Правда. И я тебе очень благодарен. За все.
— Значит, я тебе не нравлюсь? — прямо спросила она, и губы ее задрожали.
— Лида, — сконфуженно произнес я, взяв ее за холодные, дрожащие руки. — Ты еще совсем юная. А я… я уезжаю в большой город, в другую жизнь. Кто знает, как все сложится. Мир большой, Лида. Но если нам суждено быть вместе, мы будем.
Это была полуправда, уклончивый ответ, который не давал никаких обещаний, но оставлял ей надежду. Я видел, как в ее глазах, полных слез, зажегся маленький огонек.
— Правда? — прошептала она. — Ты правда так думаешь?
— Правда, — кивнул я.
Она ушла, унося с собой эту хрупкую надежду. А я остался один, с тяжелым чувством на душе.
На следующий день я уезжал в Харьков. На перроне, у вагона поезда, меня провожали отец, мать, маленькие Вера и Яшка.
Поезд дернулся.
— Отъезжаем! Поторопитесь! — покосившись на мой чемоданчик, выкрикнул железнодорожник с флажком в руке.
Я поцеловал мать, обнял отца.
— Береги себя, сынок, — сказал он мне на прощание.
Я запрыгнул на подножку. Перрон плавно поплыл мимо. Вагон, гремя на стыках рельсов, медленно пополз, увозя меня из моего детства, из моего родного города, в новую, неизвестную, но такую манящую жизнь. Впереди был Харьков. Впереди была судьба.
