— Лёня, каша стынет! — донесся ее голос с кухни. — И не вертись перед зеркалом, не девка!
Я вздохнул. Мать была рада обновке едва ли не больше меня, но сейчас в ее голосе слышалась обычная утренняя строгость. Яша уже хныкал над тарелкой, Вера молча ковыряла ложкой вязкую пшенку. Отец ушел на завод еще час назад — комиссары торопили с бронеплатформами. Впрочем, Илья Яковлевич, как мне кажется, был даже рад оказаться полезным новой власти, тем более что с оплатой и пайком его не обидели. Быстро покончив с завтраком, я подхватил ранец из необработанной, мохнатой телячьей кожи, торопливо чмокнул маму в висок (чем немало удивил ее — такие нежности в рабочей среде не приняты) и зашагал по подъему вверх, к школе.
Бывшая Каменская мужская гимназия, куда я направлялся, теперь гордо именовалась «Единой трудовой школой I и II ступени». Само здание, солидное, из красного кирпича, с высокими окнами, как я уже выяснил, стояло на границе между Верхней колонией и Новыми планами. Путь к ней вел мимо серых громад заводских корпусов, под паутиной телеграфных проводов, мимо костела с острым шпилем, мимо разгромленной еврейской лавки, где окна были забиты досками крест-накрест. Жизнь потихоньку входила в свою колею, но шрамы недавних событий были видны повсюду.
Фасад школы еще хранил следы недавних боёв. Угол, поврежденный снарядом, зиял раскрошенным кирпичом; несколько разбитых стёкол так и не сумели заменить, и окна в них были заколочены досками со снарядных ящиков. Зато над входом висел кумачовый плакат «Пролетарии всех стран, соединяйтесь», а чуть ниже — «Смерть белогвардейской сволочи». По старой традиции, о духовном развитии у нас заботились раньше, чем о чём-либо еще.
Во дворе школы уже толпились ребята. Мои друзья, Гнатка Новиков и Костик Грушевой, ждали меня у входа. Гнатка, в линялой штопанной косоворотке и бобриковых* штанах, с котомкой вместо ранца, выглядел бедным родственником среди других, в основном — благополучных одноклассников. Костик, сын бухгалтера, смотрелся поаккуратнее, в своей чистой, хоть и застиранной рубашке.
— Глянь, Лёнька-то наш какой! Прямо комиссар! — усмехнулся Гнатка, оглядывая мою обновку.
— Новые штаны? — прищурился Костик, понимающе кивнув. — Добротная вещь. Сносу не будет!
Мы вошли внутрь сквозь высоченные тяжелые двери. В коридорах пахло карболкой и свежей масляной краской. Мне ни разу еще не приходилось бывать в таких, дореволюционной постройки, учебных зданиях, и, несмотря на обшарпанность и видимые тут и там следы повреждений, оно оставляло самое благоприятное впечатление. Вместо узких низеньких коридоров кругом виднелись просторные, с высокими потолками «рекреации» — залы для отдыха на переменах. Вдоль обоих залов, как раз посреди них, висел длинный ряд опускных ламп с абажурами и медными шарами для противовеса. Выглядело все это, надо признать, очень «винтажно». Впрочем, первые приметы времени виднелись и здесь: алый плакат, непонятно кого агитировавший «на борьбу с Деникиным», и расписание, где вместо занятий по «Закону Божьему» стояло нечто невнятное — «Политграмота».
Зато ученики не сильно отличались от привычных мне постсоветских: такой же шум, гам, дёрганье за вихры, катания друг на друге верхом, подростковые сделки в стиле «две пуговицы на резинку для рогатки», и плохо прикрытый буллинг.
Не успел я и пары шагов сделать, как ко мне развязной походкой подошел какой-то чернявый, высокий ученик в отличной гимназической форме, с острым длинным носом и набриолиненным прямым пробором лоснящихся прилизанных волос. За ним, что характерно, толпилось еще трое мутных личностей, с сытыми холёными мордами. И я, хоть и увидел этого типа впервые, сразу же понял — это тот еще гад.
— Па-агляньце, панове! — протянул чернявый с характерным польским акцентом, растягивая слова и кривя губы. — Яки пан новый у нас, в модных штанцах! Тильки, Брежнев, у што б ты там не вырядился, пся крев, а все одно выше шляхты не станешь! Мой прадед саблей владел, а твой — кайлом махал!
Его дружки согласно загоготали. Я на секунду завис, пытаясь сообразить, что это вообще за хрен, и какое дело ему до моих штанов.
— Слышь, Козлик, брось трепаться! — встрял в разговор Гнатик. — Нынче времена другие. Панов и буржуев большевики на столбах скоро развесят, а таким как ты, недорезанным, придется скоро самим кайлом махать!
Чернявый презрительно уставился на него.
— А тебя, быдло, никто не спрашивал!
И пихнул Гнатика кулаком в грудь.
Наблюдая все это, я, разумеется, понял, что этот тип — какой-то местный мажор, причем моя компания с ним, судя по всему, на ножах. И, кажется, не по нашей вине.
— Слышь ты, копыто убрал от него! — спокойно и мрачно ответил я, чувствуя, как внутри поднимается холодная злость. — Если чего не нравится — вали в свою Ржечь Посполиту, и там командуй.
В неглубоких глазах «Козлика» вспыхнула ненависть. Он что-то хотел ответить, но тут зазвучал мощный, заливистый звонок, и ученики толпой повалили в классы.
— После уроков, Брежнев, мы вас отметелим! — прошипел чернявый тип, и мы разошлись, как в море корабли.
