Урок закончился, мы записали себе домашние задания, причем я, не рискуя взять перо, благоразумно воспользовался для этого карандашом.
Следующий урок — русской грамматики — проходил на втором этаже, и толпа гимназистов, толкаясь и пихая друг друга в спину, повалила к выходу и на лестницу.
Лестница, надо сказать, впечатлила меня больше всей остальной гимназии сразу: она оказалась чугунная! Натурально мощные, толстенные чугунные брусья в стиле «модерн» были покрыты воронеными чугунными же решетками, составлявшими ступени лестницы. Конечно, мне доводилось слышать про чугунные мосты, но я даже подумать не мог, что когда-то из чугуна отливали лестницы!
В следующем классе нас встретил темноволосый пожилой господин с красным мясистым лицом и нездоровой ноздреватой кожей. Староста доложил ему посещаемость. Преподаватель (его звали Аристархом Ивановичем) выслушал это, мотнул головой, буркнул: «Садитесь!» и сам влез на кафедру.
Поведение его показалось мне более чем странным. Прежде всего, он с треском развернул журнал, хлопнул по нему ладонью и, выпятив вперед нижнюю челюсть, сделал на класс страшные глаза. Потом он широко расставил локти на кафедре, подпер подбородок ладонями и, запустив ногти в рот, начал нараспев и сквозь зубы:
— Ну-с, орлы вы мои… ученички единотрудовые… Что вы знаете?
Тут Аристарх Иванович неожиданно качнулся вперед и икнул.
— Ничего вы не знаете. Р-р-ровно ничего. И з-знать ничего не будете. Вы дома, небось, только в бабки играли да голубей гоняли по крышам? И пре-кра-а-асно! Чуд-десно! И занимались бы этим делом до сих пор. Да и зачем вам грамоте-то знать? Не ваше дело-с. Учитесь не учитесь, а все равно неучами останетесь, потому… потому… (тут учитель опять покачнулся, на этот раз сильнее прежнего, но вновь справился с собою), потому что ваше призвание — чистить коровники!
Дальнейший монолог показал, что почтенный учитель полагал сыновей мастеровых как не получивших вовремя должного воспитания, решительно непригодными к обучению «далее букваря».
Поговорив в этом духе минут пять, Аристарх Иванович вдруг закрыл глаза и потерял равновесие. Локти его соскользнули с кафедры, голова беспомощно и грузно упала на раскрытый журнал, и в классе явственно раздался храп. Преподаватель был безнадежно пьян.
Разумеется, тут же начался ералаш: ученики галдели, рассказывая друг другу события прошедших нескольких дней, кидались бумажными шариками, пихали друг друга, кто-то на «камчатке» достал даже колоду карт, как вдруг преподаватель поднял голову и строгим тоном произнёс:
— Откройте ваши хрестоматии на тридцать шестой странице.
Все открыли книги с преувеличенным шумом. Аристарх Иванович указал кивком головы на мальчика, сидевшего на парте впереди нас с Коськой.
— Вот вы… господинчик… как вас? Да, да, вы самый… — прибавил он и замотал головой, видя, что тот нерешительно приподнимается, ища вокруг глазами, — тот, что с желтыми пуговицами и с бородавочкой… Как ваше заглавие? Что-с? Ничего не слышу. Да встаньте же, когда с вами говорят. Заглавие ваше как, я спрашиваю?
— Фамилию говори, — шепнул сзади Коська.
— Кривошеин!
— Так и запишем. Что у вас там изображено на тридцать шестой странице, милостивый мой государь, господин Кривошеин?
— «Чиж и голубь»!
— Возглашайте-с.
Кривошеин прочитал, и преподаватель потом долго и путанно объяснял нам отличие дактиля от анапеста.
Затем были уроки немецкого и французского, и, наконец, нам разрешили идти по домам. Я к тому времени здорово проголодался и рад был бы побыстрее свалить домой, но стоило мне оказаться на школьном дворе, как меня вновь окрикнул этот самый «Козлик». И снова, гад, с компанией таких же как он хлыщей.
— Ну что, быдло, идём за угол? — с мерзкой улыбочкой предложил он.
— Сам ты быдло. Что мне там делать — твою рожу обоссать? — грубо ответил я.
— Ах ты, хам! Курва! — взвизгнул Козлик и с размаху толкнул меня в грудь.
Терпеть далее я не стал, отскочил и тут же врезал ему локтём под дых. Козлик охнул и согнулся. Его дружки кинулись на меня, но тут же подоспели Гнатка и Костик. Завязалась короткая, яростная свалка. Кто-то вцепился мне в волосы, я отмахнулся, услышал треск рвущейся ткани — рукав новой рубахи! Злость придала мне сил: вывернувшись, я еще раз саданул Козлика, теперь уже в нос. Тот взвыл и отскочил, но быстро оправившись, обрушил на меня град ударов.
— А ну, прекратить! Немедленно! — раздался грозный голос Сергея Александровича, появившегося в дверях.
Драка моментально стихла. Мы стояли, тяжело дыша, растрепанные, злые. У Козлика текла из носа кровь, у меня был порван рукав.
— Зданович! Брежнев! Оба ко мне! Остальные — по местам!
