Короче, отчитал он нас обоих, но разбираться, кто прав, кто виноват, не стал — время, видно, такое, что мальчишеские драки казались мелочью. Тем не менее, как я заметил, мальчики боялись и уважали учителей. Наблюдая это, я невольно про себя усмехнулся: «А ведь в моем будущем времени это почтение будут старательно вытравливать, растить инфантильных неучей, не способных и двух слов связать без мата и гугла… А может дело в том, что тут еще не запрещено лупить учеников указкой?»
Наконец, мы пошли-таки по домам.
— Ловко ты его, локтем-то! — восторженно сообщил Гнатик. — Научишь?
— Непременно. Слушай, — вполголоса спросил я у Коськи Грушевого, — что это за хмырь, и чего ему он нас надо?
— Ну ты фрукт! — сделал тот круглые глаза за стеклами своих очков. — Это ж Козлик, Казимир Зданович. Батька его какой-то начальник был в прокатном цеху. Давно мы с ними на ножах! Неуж забыл? Да, крепко тебя тогда копытом-то приложило!
И рассказал, что этот поляк, заносчивый и драчливый, давно точил на меня зуб, считая выскочкой из Нижней колонии, посмевшим учиться вместе с «панами» из Верхней. Моя новая одежда явно пришлась ему не по вкусу.
— И что, часто тут махач такой? — спросил я, уже зная, что мне скажут в ответ.
— Постоянно! И хорошо когда один на один, а то навалятся все на одного, и амба!
Ну что же, мир жесток, а дети Гражданской войны — не ангелочки из церковного хора.
— Надо тренироваться, приемы всякие изучать, — сказал я твердо, глядя вслед удаляющемуся Здановичу. — Надо быть сильными. Иначе сожрут…
— Будем учиться драться по-настоящему, — продолжил я. — Не просто махать кулаками. Захваты, броски…
Глаза у приятелей загорелись.
— Французский бокс? Или борцами стать, как Иван Поддубный? А кто научит?
— Ну… — неопределенно протянул я. — Будем пробовать. Я кое-что видел, читал…. Тут главное — силу нарастить, и тренировки регулярные делать. Каждый день после школы.
На том мы и расстались.
В задумчивости подходил я к нашему домику под вётлами. Нарастить силу — дело непростое. Я понимал, что в это голодное время набрать мышечную массу будет сложно, но и сидеть сложа руки было нельзя.
* бобрик — дешевая шерстяная ткань с начёсом.
На другой день, в воскресенье, занятий в школе не было. Над Каменским плыл колокольный звон, народ тянулся в церковь, мы с Гнаткой и Костиком гоняли мяч на пустыре. Мяч был тряпичный, туго набитый ветошью, подскакивал криво, но азарта это не убавляло. Пыль стояла столбом, солнце припекало майской, еще не злой жарой, а с завода доносился привычный металлический грохот, и тянуло дымком.
Играли азартно, но вчерашнее происшествие не выходило из головы. В перерыве, когда мы уселись прямо на пыльную траву отдышаться, Костик задумчиво проговорил:
— А все-таки крепко нам может достаться, Лёнька… Козлик этот — здоровенный чорт!
— Ничего, — буркнул я, вытирая пот со лба. — Отольются кошке мышкины слезки.
— Как же отольются? — вздохнул Гнатка, стряхивая пыль с единственных штанов. — Он старше, сильнее.… Хоть и трус, а со сворой своей — сила.
— Вот потому я и говорю — тренироваться надо, — повторил я вчерашнюю мысль. — Не просто так кулаками махать, а с умом. Есть такая… наука. Самооборона без оружия называется.
Мальчишки посмотрели на меня с недоумением.
— Кака така наука? — Гнатка поскреб в затылке. — Борьба, что ли? Драка — она и есть драка. Кто сильнее, тот и прав.
— Да не скажи! — не согласился Коська. — Сила — это хорошо. А когда драться умеешь — еще лучше! Вот, я в цирке видел: «французская борьба» называется. Там такие приемчики, что только успевай вражин штабелями складывать! Только вот кто бы научил-то нас…
Гнатик, которому, судя по всему, в жизни не довелось побывать в цирке, угрюмо надулся.
— Я кое-что знаю! — сказал я.
— И что, научишь? — сразу загорелся Игнат.
— Конечно! Пойдемте к Днепру, на песок. Там и покажу кое-что.
Мы оставили пыльный пустырь и пошли по знакомым улочкам Нижней колонии вниз, к реке.
Утренняя свежесть меж тем развеялась без следа, щедрое южное солнце жарило как не в себя, и жара стояла такая, что тополиный пух, щедро усеявший все дороги и пустыри, казалось, вот-вот вспыхнет сам собой. Воздух дрожал над раскаленными крышами Нижней колонии, и даже неугомонные воробьи притихли в тени редких акаций.
По пути я вспоминал подробности предыдущей жизни. Тогда, в родном городе, я два года ходил в секцию «Самбо-88». Руководил ей очень увлеченный единоборствами человек, бывший «афганец», десантник с обветренным, украшенным шрамами лицом.
