А вот тогда, через год, через два, когда начнется настоящая, беспощадная борьба с троцкизмом, когда одно только упоминание имени Троцкого будет равносильно приговору, — а ведь все к тому идет! — вот тогда-то и можно будет достать эту бумажку из архива, пойти с ней куда положено, да и предъявить ее кому следует. И никто уже не будет разбираться, что Брежнев делал на собрании — спорил он там с Троцким, или поддерживал. Сам факт присутствия станет несмываемым пятном на его репутации, тем камнем, что утянет его на дно.
«Ждать, — думал Ланской. — Нужно просто ждать. И он сам придет ко мне в руки».
Он был уже опытным аппаратчиком. И он умел ждать. Он познал, что в политике, как и на охоте, главное — это терпение. И удачный момент для выстрела. И он был уверен, что его момент еще придет.
История с моим выступлением на троцкистской сходке, к моему удивлению, не имела немедленных последствий. Да, в институте на меня некоторое время косились, перешептывались за спиной. Ланской, при встрече, смотрел на меня с нескрываемым злорадством. Но дальше этого дело не пошло. В вихре экзаменов и предстоящей летней практики этот эпизод постепенно забылся, стерся, как случайная надпись на стене.
А летом двадцать седьмого года в моей жизни произошло событие, которое окончательно перевернуло все. Закончился мой кандидатский стаж в партии. На заседании партбюро МВТУ, после короткого, формального обсуждения, меня единогласно приняли в члены ВКП (б).
И через несколько дней после этого меня вызвал к себе Бочаров, секретарь нашего парткома.
— Ну что, Брежнев, поздравляю, — сказал он, крепко пожимая мне руку. — Теперь ты — настоящий большевик. А у настоящего большевика должны быть не только права, но и обязанности.
Он посмотрел на меня своим пронзительным взглядом.
— Я тут присмотрелся к тебе за этот год. Вижу, парень ты серьезный, деловой, с хваткой, и не болтун. Мне такие люди нужны. Я решил взять тебя к себе помощником — на общественных началах, разумеется. Будешь мне помогать с бумагами, с организационной работой. Согласен?
У меня перехватило дыхание. Помощник секретаря парткома! Это была не просто должность. Это был доступ в святая святых. В самый центр принятия решений на уровне нашего огромного училища.
— Согласен, товарищ секретарь! — ответил я, стараясь скрыть свой восторг.
Отпраздновал я это событие тем, что наконец-то снял отдельную комнату, съехав из общежития.
С этого дня моя жизнь снова круто изменилась. Дела комсомольские, все эти споры о галстуках, все эти интриги с Ланским — все это отошло на второй, на третий план. Теперь я занимался настоящей, взрослой, партийной работой.
И это была совсем другая школа. Бочаров, человек старой, дореволюционной закалки, гонял меня нещадно. Я учился у него всему: как правильно составить протокол собрания, как написать отчет в райком, как подготовить тезисы для выступления.
— Бумага, Леня, — говорил он, — это не просто исписанный лист. Это — оружие. И от того, как ты этим оружием владеешь, зависит очень многое. Слово должно быть точным, как выстрел снайпера. Ясным, как приказ командира. И твердым, как штык.
Я сидел в его кабинете до поздней ночи, разбирая почту, составляя списки, готовя документы. И главным делом, которым мы занимались тем летом, была подготовка к Октябрьскому пленуму ЦК.
До пленума было еще несколько месяцев, но в этой неспешной, бюрократической машине все делалось заранее. Мы готовили списки делегатов от нашего училища. Согласовывали темы их выступлений, если кому-то из наших профессоров давали слово.
Но самое сложное было — организация. Составить расписание дня для нашей делегации. Со скольки и до скольки идут заседания. Кто и на какую тему выступает. Когда перерыв на обед. Где будут размещаться те, кто хоть и числился за МВТУ, но постоянно работал и жил в других городах. Таких было немного, но они были — в основном, крупные инженеры с заводов, которые приезжали в Москву и читали у нас лекции по профильным темам.
Для них нужно было забронировать места в гостиницах, достать пропуска, организовать транспорт. Вся эта, казалось бы, мелкая, невидимая работа требовала огромного внимания и точности.
Я с головой ушел в эту новую для меня деятельность. Я чувствовал, как расту, как набираюсь опыта. Я видел, как работает партийный аппарат изнутри, изучал его неписаные законы, его тайные пружины.
Иногда, поздно вечером, когда мы с Бочаровым оставались в кабинете вдвоем, он, раскуривая свою папиросу, говорил:
— Ты вот что, Леня. Ты на ус мотай. Вся наша партийная жизнь — это не только лозунги и митинги. Это — в первую очередь, организация. Учет и контроль. Кто это понимает, тот и на коне. А кто только горло драть умеет, тот так и останется агитатором на завалинке.
Я мотал на ус. Я учился. Я готовился к своей будущей, большой, настоящей работе. Я знал, что это — только первая ступень. И что мой путь на самый верх только начинается. И я был готов идти по нему, не сворачивая.
