— Товарищи, постараюсь быть краток. Мы все знаем, что НЭП был введен не от хорошей жизни. Шесть лет назад страна была на грани. Восстание в Кронштадте, Тамбовское восстание, полный развал хозяйственной жизни — вот что мы имели тогда. Страна устала от сверхусилий. Крестьянство выдержало две войны подряд, а потом еще и сильный голод — новые продразверстки могут сломить ему шею. И тогда наступит голод. Такого нам не простят: и может случиться так, что никакой интервенции уже не понадобится, восставшее крестьянство само скинет Советскую власть. Ленин не зря говорил что НЭП — это всерьез и надолго. Он завещал нам поступательное, постепенное развитие. И прежде всего нам надо развить собственные технические компетенции, способность самим производить сложное, дорогое оборудование — прежде всего развивать собственное станкостроение, чтобы не зависеть от Запада, а не вбухивать тонны дешевого зерна, отнятого у крестьян, в обмен на дорогущие станки!
Зал слушал меня в гробовой тишине. А потом Троцкий, с той же легкой, снисходительной усмешкой, начал «разбирать» мою речь.
— Весьма трогательное выступление, товарищ Брежнев, — сказал он. — Проникнуто гуманизмом. Но, увы, оторвано от реальности.
И он начал по пунктам громить меня.
— Вы говорите о голоде? Но никто не предлагает отбирать у крестьян последнее! Достаточно изъять только «излишки». А если вы, товарищ, считаете, что защита этих излишков, которые кулак прячет от трудового народа, важнее постройки заводов, то вы, простите, льете воду на мельницу наших классовых врагов.
Зал взорвался аплодисментами.
— Вы говорите о собственном производстве станков? — продолжал он. — Прекрасная идея! Но когда мы их построим? Через десять лет? Через двадцать? А мировой империализм ждать не будет! Он нападет на нас завтра! У нас нет этого времени! Единственный наш шанс — это использовать противоречия между капиталистами. Использовать их жажду наживы, чтобы купить у них технологии сейчас, немедленно! А то, что как я слышал, делаете вы и ваши товарищи в МВТУ — это прекрасно, это задел на будущее. Но действовать надо уже сегодня!
Да, надо признать, он был блестящим демагогом, и отлично выворачивал мои аргументы наизнанку, представляя меня то защитником кулаков, то наивным прожектером.
Зал, еще недавно сочувственно молчавший, теперь гудел, поддерживая его. Когда я сошел с трибуны, на меня смотрели, как на врага. Я понял, что совершил свою первую, и, возможно, последнюю, большую политическую ошибку. И я не знал, какие последствия она будет иметь для меня. Но я чувствовал, что они будут очень, очень серьезными.
Троцкий еще долго распинался о возврате к военному коммунизму и «перманентной революции», я же незаметно выскользнул из аудитории и побрел в общежитие. Когда я вошел в нашу комнату, Василий, мой сосед, сидел за столом и читал книгу. Он поднял на меня глаза.
— Ну что, герой? Побывал на нелегальном сборище?
— Побывал, — хмуро ответил я.
— Я так и думал, — вздохнул он. — Зря ты туда пошел, Леня. Мы с ребятами решили от греха подальше не соваться.
В этот момент в комнату зашли другие наши соседи, те, что жили за перегородкой. Они были на собрании. Увидев меня, они переглянулись и лица их растянулись в широких ухмылках.
— А, вот и наш оратор! — сказал один из них, самый языкастый. — Ну как, товарищ Брежнев, поспорил с Львом Давыдовичем? Получил по первое число?
Я молча прошел к своей койке и лег, отвернувшись к стене.
— Выперся, — продолжал он, обращаясь уже к своим дружкам. — Думал, самый умный. А Троцкий его, как щенка, по полу размазал.
Они еще долго смеялись, а я лежал, слушал, и чувствовал, как во мне закипает холодная, бессильная ярость.
В это же самое время, в своем кабинете в комитете комсомола, сидел Сергей Аркадьевич Ланской. Он тоже уже знал о том, что произошло. Ему уже донесли. И он потирал руки от удовольствия.
Этот Брежнев, этот выскочка, наконец-то совершил ошибку. Глупую, фатальную ошибку. Он не просто пошел на нелегальное, оппозиционное сборище. Он еще и выступил там, вступил в дискуссию с самим Троцким.
Ланской понимал, что этот факт — компромат. Убойный компромат, который можно будет использовать против Брежнева. Но он также понимал, что использовать его нужно не сейчас.
Сейчас, пока все было свежо, все помнили, что Брежнев не поддерживал Троцкого, а, наоборот, спорил с ним, возражал ему. И если сейчас поднять этот вопрос, то Брежнев, чего доброго, еще и выйдет сухим из воды. Скажет, что ходил туда, чтобы бороться с оппозицией, чтобы отстаивать линию партии.
«Нет, — думал Ланской, и на его губах играла хищная, предвкушающая улыбка. — Сейчас — рано».
Нужно было подождать. Подождать, пока все уляжется. Пока забудутся детали. Пока из памяти сотрется суть его выступления, и останется только один, голый, неопровержимый факт: «Брежнев присутствовал на нелегальной троцкистской сходке».
