— Мы можем, — продолжал Климов, — создать на лето специальную студенческую конструкторско-ремонтную бригаду. Официально — для планового ремонта и профилактики станочного парка. А на деле — будете заниматься своим «обратным инжинирингом». Разбирать, обмерять, делать чертежи. А к сентябрю, к началу нового учебного года, соберете все обратно. И волки будут сыты, и овцы целы. И ваш Ланской носа не подточит.
Я смотрел на этого мудрого, хитрого человека и восхищался им. Он не просто дал мне совет. Он дал мне готовый план действий. План, который позволял обойти все бюрократические препоны.
— Спасибо, Владимир Яковлевич! — от всей души поблагодарил я его. — Вы меня просто спасли!
— Действуй, Леонид, — улыбнулся он. — Я в тебя верю. Только уж как-нибудь соберите обратно эти станки без того, чтобы остались лишние детали!
Так, шаг за шагом, я начал плести свою собственную сеть. Сеть кооперации, объединяющую науку, образование и производство. Я понимал, что это — единственный путь. Путь, который позволит нам со временем не просто копировать чужое, а создавать свое.
Учебный год 26−27-го проходил на удивление спокойно. Наше студенческое КБ, получив первый контракт, работало как часы. Мы изготавливали опытную партию инструмента для ХПЗ, и дела шли настолько хорошо, что к нам начали обращаться и другие заводы. Я был поглощен этой работой, учебой, комсомольскими делами. Времени на политические интриги почти не оставалось. Борьба за власть, казалось, утихла, переместилась в тишину кремлевских кабинетов.
Но это было затишье перед бурей.
В мае 1927 года по институту пронесся слух, от которого воздух, казалось, наэлектризовался. К нам, в МВТУ, для встречи со студенчеством приезжает сам Троцкий. К тому времени Лев Давыдович был снят со многих постов и уже капитально «нерукопожат» в Кремле. Встречу с ним тайно, почти подпольно организовали его сторонники, но слух о ней разлетелся мгновенно. В назначенный день самая большая аудитория училища была набита битком, народ толпился в коридорах. Пришло не меньше тысячи человек: студенты, преподаватели, даже технический персонал училища. Все хотели увидеть и услышать живую легенду, вождя Октября, создателя Красной Армии.
Я тоже оказался там, с трудом протиснувшись в задние ряды, чтобы не привлекать к себе внимания. Интересно было послушать его риторику, его аргументы. Не каждый день, черт возьми, получается увидеть самого Троцкого!
Наконец, раздались бурные аплодисменты — в аудитории, с небольшой группой сторонников, появился он — Троцкий. Энергичный, подтянутый, с его знаменитой бородкой, в строгом, полувоенном френче, поднявшись на трибуну, он начал говорить, и зал слушал его, затаив дыхание.
Да, это был красноречивый оратор! И говорил он о вещах весьма нелицеприятных: о предательстве идей Октября, бюрократическом перерождении партии, о нэпманской гидре душащей нашу революцию, о неудачах во внешней политике. И, конечно, об индустриализации.
— Товарищи! — гремел его голос. — Нам говорят о «смычке» с крестьянством, о постепенном развитии. Это — ложь! Это — оппортунизм! Пока мы топчемся на месте, мировой империализм готовится нас задушить! У нас нет времени на раскачку! Нам нужна не просто индустриализация. Нам нужна сверхиндустриализация!
Он рисовал грандиозные картины будущих заводов-гигантов, которые должны были вырасти в голой степи за два-три года. Он говорил о необходимости бросить все силы, все ресурсы на алтарь тяжелой промышленности.
— Мы должны взять у деревни все, что можно, и даже больше! — кричал он. — Чтобы построить наши заводы, наши домны, наши электростанции! Да, это будет тяжело. Да, придется затянуть пояса. Но другого пути у нас нет! Либо мы станем индустриальной державой, либо нас сомнут!
Он закончил под шквал аплодисментов. Люди вскочили с мест, скандировали: «Правильно!», «Даешь сверхиндустриализацию!».
Троцкий стоял, наслаждаясь этим триумфом. Потом он поднял руку, призывая к тишине.
— Я вижу, что вы со мной, товарищи! — сказал он с усмешкой. — Или, может, здесь есть те, кто не согласен? Кто считает, что нам не нужно торопиться? Что нам нужно и дальше прозябать в нашей отсталости? Есть ли в этом зале такие, кто против?
В зале стояла тишина. И в этой тишине я, сам не понимая, как это произошло, поднял руку. А потом, поддавшись какому-то внутреннему, неосознанному порыву, крикнул:
— Я против!
Сотни голов повернулись в мою сторону. На меня смотрели с удивлением, с недоумением, с гневом. Троцкий на трибуне тоже удивленно вскинул брови.
— Против? — переспросил он. — Интересно. А кто вы такой, молодой человек? И против чего именно вы возражаете?
— Я — Брежнев, студент этого училища, — сказал я, и голос мой, к моему собственному удивлению, прозвучал твердо и громко. — И я против вашей сверхиндустриализации.
— Вот как? — усмехнулся Троцкий. — Смелое заявление. Что ж, раз вы такой отважный, поднимитесь сюда, на трибуну, да и объясните свою позицию. Мы не сталинцы, мы любим дискуссии!
С трудом пробираясь через переполненный зал аудитории, я пошел к трибуне и начал говорить.
