Деканат Механического факультета нашелся без труда. Тут я почти сразу же понял, кто здесь настоящее солнце, вокруг которого вращаются все планеты. Деканом у нас числился пожилой, благообразный профессор, но настоящим хозяином факультета, его идейным вождем был Владимир Яковлевич Климов. Профессор, заведующий кафедрой авиадвигателей, он был для нас, студентов, живой легендой. Как оказалось, попасть на его лекцию, а тем более в его лабораторию, считалось невероятной удачей. Именно он занимался самыми передовыми разработками — мощными V-образными моторами жидкостного охлаждения, теми самыми, что должны были поднять в небо истребители нового поколения. Я поставил себе цель во что бы то ни стало привлечь его внимание.
Документы и путевка из ЦК комсомола легли на его стол. Он долго, внимательно изучал их, потом поднял на меня свои умные, немного уставшие глаза.
— Брежнев, значит? Из Харькова? — спросил он. — Наслышан, наслышан о ваших… подвигах. И про вышку, и про радио. Похвально. Людей с такой, как у вас, хваткой у нас ценят!
Он написал что-то на моих бумагах, поставил размашистую подпись.
— Ну что ж, товарищ Брежнев, добро пожаловать в ряды студентов Московского высшего технического училища. Вы зачислены на второй курс, в группу по специальности «Станки и обработка металлов». Вот, — он протянул мне студенческий билет, — а это — направление в студенческое общежитие.
Первоначальное удивление от «понижения» в курсах было развеяно быстро. В Харькове я должен был перейти на четвертый курс, но так как при переводе у меня сменилась и специальность, требовалось догнать других студентов по профильным темам. Поэтому спорить я не стал. Взял бумаги, развернул их. Все: отныне я — московский житель и студент МВТУ.
Выйдя из деканата, я сжимал в руке направление в общежитие, чувствуя, что начался новый, самый важный этап в моей жизни. Я шел по гулким коридорам Бауманки, мимо аудиторий, из которых доносились редкие голоса профессоров и студентов, и чувствовал себя на своем месте. Здесь, в этих стенах, ковалось будущее страны! Конечно, было понятно, что жизнь в студенческой коммуне будет не сахар, но это меня уже не пугало. Пуганые мы!
Общежитие МВТУ, или, как его называли студенты, «Демидовка», располагалось в старом доходном доме в Малом Демидовском переулке, недалеко от главного здания. Это был мрачный, четырехэтажный колодец с темными, пахнущими сыростью и кошками, лестницами. Когда-то здесь жили состоятельные мещане, а теперь, после «уплотнения», в бывших барских квартирах ютилось пролетарское студенчество.
Комендант, пожилой, усатый инвалид Гражданской войны с пустым рукавом гимнастерки, аккуратно заправленным за ремень, долго вертел в единственной руке мое направление, потом крякнул и, покопавшись в своём ящике, выдал ключ.
— Комната сорок семь, третий этаж. Не заблудись!
Комната оказалась даже, пожалуй, еще теснее и обшарпаннее чем была у меня в Харькове. По крайней мере, там у меня была единственная кровать, и ночевал я (по большей части) в гордом одиночестве. А тут почти все пространство горделиво занимали четыре железные койки с прогнутыми, как гамаки, сетками, вплотную придвинутые друг к другу. Один стол, шаткий, покрытый шрамами от ножей и чернильными кляксами, заваленный книгами и какими-то чертежами, и несколько разномастных тумбочек дополняли картину. Пока здесь было почти пусто: август — время каникул. Но очень скоро я понял, что одна из стен комнаты — всего лишь тонкая перегородка: из-за нее доносились чьи-то жизнерадостные голоса. В общем, фактически придется теперь жить сам-восемь!
В комнате нашей оказался только один жилец: парень лет двадцати, коренастый, широкоплечий, с добродушным, открытым лицом и мозолистыми, рабочими руками. Он сидел на койке и чинил сапог, ловко орудуя дратвой и специальным шилом с крючком.
— Здорово! — сказал он, поднимая на меня ясные, серые глаза. — Заселяешься?
— Здорово, — в тон ему отвечал я. — Брежнев, Леонид.
— Василий. Можно просто Вася.
Мы пожали руки.
— Откуда сам? — спросил он.
— С Каменского, с Украины. Перевелся из Харькова. А ты?
— А я здешний, подмосковный. Третий год уже тут кантуюсь.
— А где остальные? — спросил я, кивнув на пустые койки.
— Кто где, — усмехнулся Василий. — Один в деревню уехал, родителям помогать. Другой — на стройке где-то шабашит. К сентябрю съедутся. Будет весело.
Я бросил свою валезу* под свободную койку и сел на скрипучую кровать.
— Ну, рассказывай, как тут у вас жизнь студенческая? — спросил я. — А то у нас, в Харькове, по осени — в деревню, на картошку.
Василий расхохотался.
— На картошку? Это ты, брат, загнул. Это тебе не деревня. Здесь — Москва, столица. У нас задача — учиться, инженерами становиться. Даже с комсомольской жизнью не очень-то напрягают, чтобы не отвлекать. А картошку пусть крестьяне растят.
Тут я тихонько вздохнул с облегчением: по крайней мере, в сентябре не придется вместо учебы ковыряться в подмосковных глиноземах.
— А на что живете? — спросил я. — Стипендии хватает?
