– Ой, то не ве-ечер, то не ве-е-ече-е-ер, мне-е-е малы-ы-ым-мало-о-о спало-о-ось…
А весь вагон уже подхватывал и завершал куплет. Удивительно, но даже малые детки, услыхав раскатистые напевы матерей, выводящих изо всех сил прекрасную русскую песню, притихли и тихонько подвывали. Не успели закончить третий куплет, как поезд стал притормаживать и остановился. Теперь они отчетливо слышали, как не только во впереди идущем вагоне, но и позади них стройный женский хор поет песню. Кажется, это была «Катюша». Они пели так громко и упоительно, что не слышали, как снаружи отдавали команды и разбегались вдоль состава солдаты из зондеркоманды[112] СС, занимая позиции по трое у каждого вагона. С грохотом и треском распахнулись раздвижные двери, и перед удивленными немцами предстали стоящие во весь рост матери, прижимающие притихших детей и поющие во весь могучий зычный голос и бескрайнюю ширь народной души русские песни.
– Что делают эти безумцы? Они сошли с ума? – Сопровождающий рабский эшелон капитан раздраженно и удивленно рассматривал стоящий плотной стеной в вагонном проеме поющий женский хор.
В одинаково безликих серых мешковатых робах, подстриженные почти налысо, обнимающие таких же сереньких и лысых детей, они совсем не напоминали ему тех затравленных бесправных заключенных лагерей, с которыми ему приходилось «работать» с начала Восточной кампании. Внешне они ничем не отличались от остальных пленников Великого рейха, но их глаза… Он продолжал всматриваться, внимательно исследуя женщин одну за другой. И чем больше он их изучал, тем отчетливее приходило осознание того, что перед ним отнюдь не рабы. Ведь бесправные скоты не могут так вызывающе смело смотреть горящими, полными жизни глазами. Они не могут, стоя в полный рост, голосить так дерзко и громко, понимая, что в любой момент их могут уничтожить.
Немец остановился напротив пятого вагона и немигающим взором осматривал лицо за лицом. Определенно, они его заинтересовали. Мертвенно-бледные от нечеловеческого страха, который сопровождал их уже многие дни и ночи и стал частью их жизни, напряженные и удивительно простые, пропорциональные и симметричные. Все черты заострились, стали резкими и почему-то невероятно красивыми, как у древнеримских статуй и скульптур. Уродливые бесформенные костюмы лишь еще сильнее оттеняли неповторимую трагическую привлекательность этих русских женских материнских лиц. Капитан неожиданно вспомнил свою настоящую арийскую жену и двух ненаглядных дочерей, которых он не видел уже около месяца, занимаясь бесконечными сборами и перевозками этих славянских «унтерменшей» в лагеря, разбросанные по всей Восточной Пруссии и Польше.
«Разве у моей Эльзы такие глаза?» – внезапно подумал он. Нет, у его любимой супруги, подарившей ему двух прекрасных дочерей, никогда не было и, скорее всего, не будет таких глаз и такого выражения лица, что, в общем-то, и хорошо, ведь судьба представителя высшей расы целиком зависит от его предназначения – повелевать и управлять. Хозяин не должен смотреть на мир глазами раба.
Сделав это нехитрое умозаключение, капитан нетерпеливо окликнул стоявших конвойных:
– Ну что развесили уши? Это вам не Дрезденская филармония! Наполните им фляги водой и дайте хлеба. Сегодня они заслужили. Красиво поют… свиньи.
Дождавшись, пока закончится песня, он подозвал еще одного солдата, который нес странного вида картонную коробку. По приказу офицера поставил ее на край вагона и вытащил оттуда какую-то голубую материю. Капитан взял несколько лоскутов и, развернув, помахал ими в воздухе:
– Внимание! Теперь и навсегда вы будете носить вот такие знаки. Это означает, что вы заключенные трудового лагеря и, где бы вы ни находились, чем бы ни занимались, днем и ночью вы обязаны иметь этот знак на своей груди справа. До прибытия на место сбора вы нашьете их на свою одежду. И никогда, повторяю – ни-ког-да не смеете снимать! Это приказ! За нарушение последует строгое наказание.
Солдат, принесший коробку с кусками ткани, кое-как перевел его слова и, достав из нее ровно сорок восемь кусков, положил на солому в вагон. Рядом поставил катушку белых ниток и воткнул в нее, отсчитав вслух: «Айн, цвай, драй, фир, фюнф», – пять иголок. Козырнул офицеру и двинулся к следующему вагону. Притихшие женщины нерешительно и с опаской разглядывали стопку нашивок, сиротливо лежащих на грязной соломе. Никто не решался первой взять их в руки, словно это были змеи или страшные метки обреченных узников. Наконец первой приблизилась Саша Колесникова, мать Галины, и взяла три лоскута:
– Я себе и девкам. Все равно ж придется нашивать. Одну иголку с ниткой тоже беру.
