Все дамы и мужчины чинно сидели за столиками и отпивали из своих чашечек, ловко зажатых между двух пальцев. Они тихо переговаривались и даже посмеивались. Между столиками сновали несколько одетых в черные строгие сюртуки и белоснежные сорочки с бабочками официанты. Они разносили какие-то булочки и разливали из кофейников темный ароматный напиток. Именно его резкий и очень притягательный аромат и привлек пленников, а потом заставил чихать. Благодушная атмосфера, сдобренная незнакомыми, но приятными и даже вкусными запахами, постепенно успокаивала и заключенных. Полицейские выстроились вдоль стены и молча разглядывали стриженых, грязных, изможденных женщин и детей. Увиденное совершенно не радовало стражей немецкого порядка, и они с бóльшим удовольствием переводили свои взгляды на чистеньких и модно одетых гражданских, продолжавших пить кофе, закусывая свежими ароматными булочками, и болтать между собой, словно не замечая прибывшей партии работников.
В зал вошли трое в штатском, но с такими же повязками и папками в руках, как и распорядители, что постоянно считали, переписывали, инструктировали и сопровождали остовцев. К ним подбежал пришедший вместе с колонной чиновник. Поговорив о чем-то и обменявшись бумагами, все четверо проследовали в центр зала и заняли некое подобие трибуны. Оттуда они по очереди обратились к тем, что пили кофе за столиками. Долго и непонятно они что-то рассказывали, жестикулируя и периодически указывая на стоявших вдоль стен русских арестантов.
После такого представления и выступления от столиков отделились несколько человек и стали проходить вдоль строя, разглядывая остовцев. Секунду назад они не проявляли абсолютно никакого интереса, а теперь пытливо и очень внимательно вглядывались в их лица, глаза, оценивая расчетливыми взглядами ноги, руки, тела пленников. Их сопровождал распорядитель, который при необходимости даже переводил вопросы, задаваемые штатскими. Например, одна супружеская пара средних лет остановилась возле Александры Колесниковой, матери Гали, и немецкая дама спросила:
– Сколько тебе лет?
– Тридцать, – не моргнув глазом ответила Саня, после того как распорядитель перевел вопрос. Ей действительно исполнялось тридцать лет через несколько часов.
– Хорошо! А что за девки с тобой? – кивнула в сторону девочек дама.
– Это мои дочери.
– Они что же, двойняшки? Что-то не похожи меж собой, – не унималась тетка, подозрительно разглядывая девочек.
– Нет. Погодки. Галя старше, а Настя младше, – нашлась Колесникова.
– Так-так. А какая у тебя есть профессия или образование? – вдруг встрял в разговор мужчина, напоминавший своим видом какого-то бульдога с большой мордой и обвислыми щеками, украшенными бакенбардами.
– Профессия? Так я же училась на бухгалтера и в конторе у нас в колхозе работала счетоводом, – ответила Саша Колесникова.
– Бухгалтер? О, это хорошо! Очень хорошо! – переглянувшись между собой, дуэтом ответили мужчина с дамой.
Затем они о чем-то спросили у распорядителя по-немецки. Тот порылся в бумагах, что-то там почеркал и кивнул парочке головой. Те также отвесили полупоклон и пошли к тем, что стояли на трибуне. Там перекинулись несколькими фразами, подписали какую-то бумагу и получили в обмен другую. После чего почему-то мужчина достал кошелек и вытянул из него несколько цветных бумажек, видимо, это были немецкие деньги, которые он тут же отдал одному из тех, что стояли на трибуне. Затем они вернулись к Колесниковым, и один из полицейских подтолкнул Александру и девчонок:
– Vorwärts![117]
– Куда? – испуганно вскрикнула мама Галины.
– Вы с дочками ехать с герром и фрау Майер к ним в имение. Там жить и работать. Будешь помогать управителю вести хозяйство и учет. Твой дочки будет тоже работать. Давай, вперед! – раздраженно перевел распорядитель и для пущей уверенности бесцеремонно подтолкнул Колесникову и ее девочек к выходу, где уже стояли Майеры в ожидании своей покупки.
Александра растерянно оглянулась:
– Бабоньки, родные! Что ж такое выходит-то?! Продали нас как собачонок каким-то буржуям недорезанным немецким? Ой, мамочки!
– Саня, не горячись! Иди с ними, иди. Вроде не звери, не живодеры. Ты и сама спасешься, и девок убережешь, – подсказывал кто-то из подруг по рабскому плену.
– Что ж я мужу-то своему скажу? А? – Она всхлипнула и, взяв за руки Галю и Настю, потянула их за собой.
Настя вырвалась и подбежала к Лёньке. Полными слез глазами посмотрела на мальчишку и, задрожав, спросила:
– Лёнь, это что ж, теперь мы навсегда расстаемся?
– Ты погоди реветь-то! Может, это и хорошо. Обживетесь там, осмотритесь. А там уже и наши придут да освободят нас всех. Это ж лучше, чем в лагере, наверное, – попытался успокоить ее парень.
Полицейский потянул Настю за рукав:
– Komm, komm schnell![118]
Понурив голову, Галя и Настя под конвоем двинулись за матерью. У самого выхода они обернулись и помахали Лёньке. Он в ответ тоже махнул рукой, и девочек вытолкали за порог вместе с их новыми хозяевами по фамилии Майер. Им предстояла новая жизнь в рабстве у немецких буржуа.
