Три солдата хозяйственного взвода ловко сколачивали плаху. Они были ловкими плотниками и, видимо, уже не раз сооружали страшное орудие уничтожения людей. Делали все по-немецки складно, быстро и крепко. Каждый вкопанный на один метр двадцать сантиметров сосновый столб укрепили металлическими скобами и распорками как вверху к перекладине, так и внизу. Зондерфюрер тыловой службы, командовавший столярами, выдал пять кусков новенькой веревки, каждая длиной по одному метру и восемьдесят сантиметров. Именно столько было предусмотрено полевыми нормами для совершения смертной казни. Немецкая рачительность позволяла экономно расходовать даже средства уничтожения ни в чем не повинных людей.
Зондерфюрер Тилль Герц никогда не служил в армии и никогда не держал оружия в руках, которое ему заменяли счеты и гроссбух. Зато он прекрасно разбирался в бухгалтерии и был квалифицированным товароведом. За эти профессиональные качества его и призвали на Восточный фронт, дав специальное звание и широкие полномочия в целях четкого и бесперебойного снабжения воюющих солдат вермахта всем необходимым для питания, сна, отдыха и расправ. Но главное, по приказу коменданта Хоффмана он вел учет всей изъятой скотины, собранного и сданного немецким властям урожая и осуществлял незамедлительную отправку всей этой продукции в Германию. С Запада в СССР шли эшелоны, набитые техникой, боеприпасами, оружием, солдатами. Навстречу им отправлялись вагоны с коровами, лошадьми, свиньями и тушами забитых животных, а также с зерном, фруктами и овощами, захваченным ценным имуществом. Зондерфюрер Герц и его коллеги вели точный подсчет всего изъятого. Хваленый немецкий учет и порядок высасывали до капельки кровь и жизненные соки из оккупированной страны и ее населения.
Через час после зачтения приказа и оглашения приговора все было готово к экзекуции. Четыре женщины и трое мужчин стояли перед свежевозведенным эшафотом. Издалека он был похож на детские качели, которые есть на всех детских площадках и в парках аттракционов. Их все любят, потому что на них можно улететь к самому поднебесью. Каждый ребенок, раскачиваясь на них, чувствует себя отважным летчиком, птицей или аэропланом. Какие свободные, легкие и радостные мысли посещают всех в этом безудержном полете! Сколько веселых и счастливых часов детства пролетели на этом замечательном сооружении, как много нежных слов и признаний слышали они от влюбленных молодых людей, проводящих на них свидания и встречи. Но по воле злого гения, врага людей и садиста вместо сидений и люлек к высокой и крепко сколоченной арке прикрепили петли, превратив восторженное детское развлечение в средство уничтожения всего прекрасного и светлого, в орудие против радости, любви, жизни…
На публичную казнь согнали всех жителей деревни, подняв даже девяностосемилетнюю бабку Паню и безногого деда Афоню. Немцы заставили принести их и просто посадить на землю напротив эшафота. Полицаи Витька и Троценко исполняли важное поручение – они малевали на фанерных табличках текст, исполняя приказ коменданта, с разъяснением грехов «преступников». На пяти досках по-русски написали «Я совершил преступление против германских властей» и на двух оставшихся: «Я виновин в хищении».
– Витёк, надо написать не «виновин», а «виновен». Так правильно. А лучше пиши: «виновна». Они ж баб Полевых будут того… вешать, – внес поправку учитель Троценко, оглядев работу напарника. Тот в ответ громко харкнул и, бросив кисть в сторону, зло зыркнул на своего подельника:
– Ничо, перебьются и так. Они им, эти пропуска на тот свет, всего на пару минут нужны. Не успеют и прочесть. А ты, учитель, кончай учительствовать. Иди, давай вешай!
– Я? А чо я? Я не могу их вешать… Это не моя работа… мы ж, это, за порядок отвечаем, – занервничал бывший учитель.
– Ха! Зассал? Да не их, а таблички иди вешай. Им на шею. Га-га-га! – заржал Горелый, видя, как испуганно отнекивался полицай Троценко. Он действительно еще не убивал людей в отличие от своего напарника Витьки, прозванного Горелым за поджог.
Возле виселицы снова появился Георг Берг, который с мрачным лицом начал произносить заготовленную речь:
