К яме с детьми подошли два солдата, привлеченные детским плачем. Они переговаривались, указывая друг другу на кого-то с краю внизу ямы. Лёньке было не видно, на кого обращено внимание этих карателей. Но уже через мгновение они сами обозначили предмет:
– Эй, матка, ам-ам киндер? Киндер, ам-ам?
Они жестикулировали и добивались ответа от матери Петюни Бацуева, который продолжал жалобно всхлипывать. Мать прижимала сына и пыталась заглушить его плач и стоны от страха перед возвышавшимися над краем ямы вооруженными солдатами. Их намерения были не ясны, вопросы непонятны, а сверкающие на солнечном свете автоматы угрожающе опасны. После увиденного и пережитого исходившая от них угроза ощущалась всеми заключенными матерями, чей природный инстинкт призывал защищать своих детей даже в нечеловеческих условиях истребления мирного населения. Как и конвоир у поста с военнослужащими, невдалеке от места размещения матерей с детьми, эти эсэсовцы никак не могли добиться ожидаемого ответа от перепуганных женщин.
Один из них с досадой махнул рукой и полез в подсумок, висящий на поясе… пошарил там крепкой волосатой рукой и вытянул сверток. Не раскрывая его, метнул прямо в яму… Увидав это быстрое движение, женщины закричали и, закрывая кто как мог своих чад, живой человеческой волной отхлынули от места падения кулька. Пакет шлепнулся на землю, и из-под разорванной бумаги показалась золотисто-коричневая корка ржаной буханки. Каждый немецкий солдат в зоне боевых действий получал паек из 700 граммов ржаного хлеба и 136 граммов мяса. Основной рацион выдавался именно в обед, и тем, кто не мог съесть всю выделенную порцию, приходилось придумывать, как распорядиться остатками пайка.
Сложно объяснить и даже предположить, почему немецкий солдат, охраняющий беспрерывно пополняющийся сборный фильтрационный лагерь, изо дня в день черствеющий и ожесточающийся от нескончаемых потоков крови, насилия, жестокости, смерти, вдруг решил протянуть кусок хлеба своим жертвам.
Едва люди, находившиеся в землянке, разглядели румяную горбушку хлебной буханки, множество рук протянулись к ней, чтобы вцепиться неразмыкаемой хваткой. Жадно и быстро разрывая драгоценный ржаной брикет, матери отправляли слипшиеся куски и крошки в голодные рты сыновей и дочерей, пытаясь накормить своих несчастных, изможденных, затравленных и смертельно напуганных детей.
Немцы некоторое время молча наблюдали за копошащимися женщинами, пытавшимися хоть как-то успокоить малышей и притупить нестерпимое чувство голода. Они еще даже не представляли, что за следующие несколько дней пребывания в этом страшном месте, выросшем посреди так хорошо знакомой дороги и поля на подъезде к городу, многие из них так и останутся лежать в родной земле, а выживут и выберутся отсюда не больше половины всех узников. Выберутся и выживут, но лишь для того, чтобы отправиться дальше по этому страшному беспощадному конвейеру пыток, страданий, унижения и уничтожения.
Таких матерей с детками, отправленных из России в рабство великого Третьего рейха, было более девяти миллионов…
Много лет глухонемой деревенский юродивый Афанас пускал пузыри и пучил глаза, когда кто-то пытался с ним заговорить или начинал гнать прочь за его назойливое приставание. Он слонялся с утра до вечера по деревне, хватал с прилавка на рынке еду, за что бывал и бит, и руган нещадно. Но в конце концов ему все сходило с рук по причине врожденной глухоты и немоты. Никто не помнил, сколько ему было лет и когда он родился. Казалось, он существовал всегда и без него скучная деревенская жизнь стала бы еще скучнее и монотоннее. Одна история с попыткой призвать его в армию, что случилась в самом начале войны, когда мобилизационная команда подобрала его на улице и доставила в райцентр, где медкомиссия, провозившись с ним двое суток, в итоге отправила пешком домой с штампом на справке «непригоден», стоила того, чтобы обратить внимание на этого необычного субъекта.
Добравшись домой, Афанас несколько дней отсиживался на сеновале, а затем вновь начал бороздить улицы и закоулки, пугая своим внезапным появлением баб и ребятишек. Немцы не обращали на него внимания, да и он, чувствуя опасность, не лез им на глаза. Однако в день всеобщей зачистки его, то ли приняв за великовозрастного подростка, то ли из-за крепкого телосложения, отправили с бабами и ребятишками в группе «рабов», а не оставили для дальнейшей «ликвидации».
Доехав вместе с ними до придорожного лагеря и просидев первые сутки без еды и воды, Афанас пробрался к краю землянки и, протянув руку под проволочным забором, потрогал за сапог стоявшего часового. Тот брезгливо оттолкнул его руку и крикнул:
– Вас махст ду? Фершвинде![73]
И тут на глазах изумленных односельчан и других пленников, глухонемой Афанас заговорил на чистом немецком языке:
– Герр офицер! Послушайте меня. Я готов служить Великой Германии. Я попал в этот лагерь по ошибке. Мое место в рядах настоящих патриотов. Прошу вас меня освободить и дать возможность своим трудом и службой доказать преданность Германии и Гитлеру.
