На этот крик моментально выбежал худой прыщавый фельдфебель. Услужливо согнувшись, он приблизился к начальнику. Тот ворчливо и нервно что-то втолковывал ему, после чего последний откашлялся и обратился к пригнанным людям:
– Ахтунг! Внимание! Все дамен и киндер сейчас будут ехать на этот вагон в Великий Германия. Вам гарантируют жизнь, работа и еда. Через некоторый минутен начинает погрузка. Всем собраться и готовиться.
– Стойте! Стойте! – Неожиданно со стороны маневрового локомотива показалась фигура, одетая в парадную летнюю форму с петлицами на кителе и красной звездой на белой фуражке. Пожилой усатый и седой железнодорожник с жезлом в руке двигался к жирному немцу, пытаясь объяснить что-то:
– Стойте! Нельзя в эти вагоны сажать женщин. Это же товарняк. Сейчас надо перегнать их на восьмой, а сюда поставим четыре плацкарата и два купейных. Женщины же, дети же…
– Вас ист дас?[78] – грозно нахмурился боров и ткнул сарделькообразным пальцем в грудь подошедшего служителя.
Фельдфебель как мог перевел то, что выкрикивал служитель. Капитан нахмурился еще сильнее и рыкнул что-то угрожающее. Помощник сделал шаг к русскому:
– Иван, отойти в сторона! Не мешать погрузка. Твой дело нет. Это специальный вагон. Не мешать! А то расстрелять.
Для полной убедительности фельдфебель сложил пальцы пистолетиком и два раза ткнул в седой висок железнодорожника. Тот отмахнулся от руки немца жезлом и снова закричал на капитана:
– Нельзя! Нельзя туда людей. Не пассажирский это. Ошибка! Отправлять надо эти вагоны. Состав пассажирский перегонять надо с запасных. Сейчас скомандую. Я ж здесь почитай пятьдесят годков служу. Царя-батюшку отправлял, совнаркомовцев встречал и провожал, бронепоезд товарища Ворошилова пропускал. Меня всяк знает на дороге. Нельзя, нельзя детишек в эти вагоны. В этих только что коров везли. Там грязно. Надо подать пассажирские.
Не дожидаясь ответа, он вдруг достал из нагрудного кармана блестящий металлический свисток и что есть силы дунул в него. От неожиданно вылетевшей пронзительной трели капитан-немец дернулся, махнул руками, пытаясь закрыть свои чувствительные розовые мясистые уши и… выронил каску с ягодами крыжовника, которые, словно живые мохнатые колючие шарики, запрыгали, заскакали в разные стороны. Потеряв свою съестную добычу, оглушенный продолжавшим отчаянно свистеть ополоумевшим железнодорожником, немецкий начальник станции рассвирепел и, выдернув из поясной кобуры «Вальтер»[79], дважды нажал на спусковой крючок, упершись в грудь железнодорожника, обтянутую белым парадным сукном. Два резких толчка откинули старика назад, и, сделав по инерции еще три шага, он повалился прямо на раскаленные от жары и солнца рельсы. Вытекающая из разорванной раны на мундире кровь струйкой сбегала на блестящий металл и тут же запекалась в темную неровную корку.
Видевшие эту беспощадную и циничную расправу над очевидно помешавшимся, но совершенно безобидным стариком-железнодорожником, женщины принялись голосить. Дети, напуганные стрельбой, криками и воплями матерей, подняли плач. Общий ор, слившийся в единый человеческий вой, внезапно был заглушен протяжным стоном паровоза, наконец подтолкнувшего вагоны к платформе.
Под долгий пронзительный гудок локомотива из здания вокзала вольным строем вышел взвод эсэсовцев. Промаршировав вдоль путей, они заняли позиции, распределившись по четыре солдата возле каждого вагона. На каждую четверку пришелся также пулеметчик с длинной тяжелой «Эмгой»[80]. К продолжавшему держать в руке пистолет и ругать всех подряд капитану подбежал командир взвода в форме гауптшарфюрера СС и, отдав честь, доложил, пытаясь перекричать гудок и людские крики:
– Господин капитан, мой взвод готов к обеспечению погрузки!
– Отлично, начинайте. Да поскорее, не то я сойду с ума от этих соплей и воплей. Приходится заниматься неизвестно чем! Воевать с бабами и сопливыми русскими недоносками. Грузите их скорее. Даю вам пять, нет, четыре минуты на погрузку. Действуйте, гауптшарфюрер! – И повернувшись к своему помощнику и переводчику, добавил: – Фельдфебель, объявите этому сброду, что через минуту начнется посадка в вагоны. Прикажите, чтобы они быстро забирались и не создавали здесь лишнего шума. Моя голова раскалывается от этой жары и вони от этих немытых грязных тварей. Прочь гоните их с моего вокзала! Грузите и отправляйте. Их уже давно заждались в лагере.
Он наконец запихнул еще дымящийся «Вальтер» в рыжую кожаную кобуру и с сожалением оглядел ягодное лакомство, рассыпанное вокруг лежавшего на путях трупа. Бывший начальник станции упал как был в парадной путейской форме, надетой по случаю Всесоюзного Сталинского дня железнодорожника[81], так и не снятой до самой своей гибели…
– Старый идиот! Испортил мой второй завтрак. Давно надо было его пристрелить. Болтался здесь под ногами и вечно что-то ныл. Совсем сдурел. Не мог смириться, что его место заняли. Ха-ха! – Капитан брезгливо сморщился, словно выпил уксуса, и, подняв оброненную каску, двинулся к вокзалу.
