Женщины и дети в набитой до отказа машине не могли даже повернуться и присесть, так и протряслись несколько отчаянно долгих минут до новой остановки. Здесь их встретили поразительно похожие друг на друга и на тех, что били их на вокзале, усташи-хорваты. Они как будто все были братьями, только каждый следующий выглядел еще более свирепо. Криками и ударами кулаков и дубинок они загоняли всех, кого привезли, в землянки, разбитые под открытым небом и обнесенные колючей проволокой.
Лагерь был очень похож на тот, в котором уже довелось побывать Лёньке и Акулине в районном центре недалеко от дома в начале их скорбного каторжного пути. Увидав мальчишку с разбитой головой, безжизненно висевшего на плече матери, толстый и злобный усташ заорал на Акулину:
– Стоять! Брось эту дохлятину! Кому говорю?! Бегом в зону! Брось его! Ах ты ж, курва! Убью, суку…
Акулина попятилась, делая вид, что не понимает его крика, хотя, на удивление всех пленников, практически все слова этих карателей звучали вполне понятно и очень похоже на родной русский язык. И этот факт делал ситуацию еще более абсурдной и чудовищной. Практически братья-славяне, говорящие, в отличие от немцев, на вполне понятном диалекте, истязали беззащитных сестер и их малых детей, вместо того чтобы как настоящие мужчины встать на защиту.
Акулина ускорила шаг, пытаясь сбежать от прицепившегося надсмотрщика, но он настырно следовал за ней и не отставал. И тогда она вытащила из кармана Лёньки припрятанную губную гармошку, которую тот хранил с того момента, как она выпала у Генриха Лейбнера в их хате во время «званого ужина». Он прятал ее до сих пор. Акулина сунула в протянутую к ней лапу усташа, готового схватить их с сыном, гармонику «Рихтер». Полицай инстинктивно цапнул музыкальный инструмент, оглядел его, но не оставил женщину с раненым сыном. Он не отставал до тех пор, пока его напарник, такой же красномордый и злобный, не одернул его:
– Бранко, брось ее с этим куском мяса. Пусть подохнут! Не трать силы. Все равно не жильцы оба. Пойдем лучше на второй завтрак. Сейчас будет булочка и кофе. А потом я тебя угощу сигарками. Трофейными.
Преследователь остановился, еще раз покрутил в руках гармонику, изобразил некое подобие хищной улыбки:
– Сигарки? Кофе? Это хорошо! Вернусь и добью этих русских сук! Загоняй их, Мирко. Закрывай забор и пойдем до кухни. Смотри какой трофей мне достался! Ты, случаем, не умеешь на ней играть?
– Хе! Прекрасная вещь! Я не умею, а вот Божко Драгаш отлично дудит. Можно ему дать, – предложил Мирко Лончар.
– Ха! Дать? Это хрен ему! Jedi govna![87] Поиграет нам вечерком, может, я и подумаю. А коли понравится, так я продам, недорого. Гы-гы-гы! – громко заржал в ответ Бранко Вёрёш. Его фамилия с древнего и красивого хорватского языка во все времена переводилась одинаково – «алый, кровавый» и давалась исключительно садистам…
Использование заключенных-подростков в районе концлагеря Бухенвальд в настоящее время расширить нельзя. Переоборудованная в качестве учебной мастерской часть помещения инструментальной мастерской фирмы «Густлоф» повреждена, так что расширение здесь осуществить нельзя. Несмотря на энергичные усилия, разместить заключенных-подростков в других фирмах не удалось ввиду ограниченных размеров производственных помещений[88].
Новое обиталище в основном походило на их первый фильтрационный лагерь возле районной станции – принцип построения таких зон соблюдался немцами как стандарт размещения пленных. Отличие состояло в том, что здесь, в приграничной зоне, огороженная территория и сами земляные «загоны» были гораздо большего размера и вмещали уже не по сто человек, а, возможно, даже по полной тысяче в каждой землянке. И еще здесь не было военнопленных и раненых. Вероятно, их отправляли в другие сборные пункты, а раненые и покалеченные вовсе не добирались.
