Наконец что-то в двери затрещало и гулко ухнуло, будто лопнула гигантская часовая пружина, перетянутая при заводе. По крайней мере, так почудилось Лёньке, который хорошо запомнил этот неприятный звук, однажды совсем малым пацаненком услыхав его дома. Вопреки наказам отца и мамки, он вставил ключ в большущие напольные часы «Мозер»[83] и упоенно вращал его, наслаждаясь приятным треском и пощелкиванием внутри механизма, пока не услыхал такой же «блу-у-умс». Батя, получивший часы от какого-то важного гостя, приехавшего к нему на охоту, не ругался, лишь тщетно попытался починить этого «Мозера». А вот мамка выдрала сына как сидорову козу за порчу дорогущего агрегата. Отчего он два дня отсиживался на сеновале и не показывал носа в дом.
Дверь начала сдвигаться, и образовалась достаточно приличная щель, чтобы можно было вылезти наружи, но внезапно со стороны головы поезда раздались громкие крики и ругань на немецком. Было не разобрать, что и почему кричат, но вслед за ними в деревянные бока вагона впились со свистом и треском прилетевшие пули. Словно град из камней просыпался на их вагон, барабаня, гремя и пугая всех пассажиров. Они заорали и завизжали одновременно. Им повезло, что пули не смогли пробить прочные дощатые стены и лишь расщепляли их, оставляя рваные раны и мелкие дырки. Неизвестные, пытавшиеся освободить бедных пленников, разбежались прочь из-под обстрела. Кто-то отчаянно вскрикнул, другой выругался, раздалось несколько глухих выстрелов в ответ. Лёнька отчетливо узнал в этих выстрелах звук охотничьего гладкоствольного ружья. Судя по дуплету – двустволки, приспособленной для таких вылазок. Возможно, это были партизаны, потому как регулярные войска с охотничьим оружием не воюют и с двустволками в атаку не ходят.
Все сбились в кучу, отскочив от опасной двери, заманчиво и маняще приоткрывшей свой жадный зев.
Через некоторое время стрельба прекратилась. Снаружи слышались топот тяжелых башмаков и сапог, крики и команды. К вагону подбежали несколько солдат. Один, не заглядывая внутрь, ничего не объясняя, втолкнул ствол автомата и дал длинную очередь поверх голов сидящих на полу и дрожащих от страха людей. Полетели щепки, осколки пуль, посыпались опилки, закричали в голос дети и матери. Дверь с грохотом задвинулась. Им повезло, что стрелявший выпустил десяток пуль, стоя внизу у вагона, отчего угол стрельбы был направлен выше человеческого роста и все двенадцать отметин лежали почти под самой крышей вагона.
Панику и переполох, устроенные налетевшими и не добившимися успеха партизанами, пресекли каратели, охранявшие эшелоны на станции. Состав с детьми и женщинами толком никто не сопровождал, потому что не считали их особо ценным грузом. Но на соседних путях шла активная перестановка военных эшелонов с техникой, боеприпасами и военными германской армии. Заметив посторонних, пытавшихся вскрыть опломбированные вагоны с рабской силой, охранники стрельбой разогнали всех неудачливых освободителей и шуганули пассажиров-невольников.
Рыдания и всхлипы перепуганных женщин и ребятишек утонули в гуле и грохоте вновь тронувшегося и разгоняющегося поезда. Их снова везли в неведомые дали, обрекая на голодные мучения и лишая элементарных человеческих условий. Никто не мог даже предположить, когда, где и чем закончится это чудовищное путешествие, грозившее неминуемой гибелью. Теперь даже самые оптимистично настроенные пленники, вздрагивая и плача, не спешили обнадеживать себя и других.
