Акулина оказалась рядом с беспощадно разжалованной и наказанной хорваткой, которая, дрожа всем телом, боязливо жалась в самый дальний угол ящика, ожидая расправы от тех, с кем так жестоко обходилась еще несколько часов назад. Но на нее, как ни странно, никто не обращал внимания, хотя ее даже не переодели в арестантскую робу, оставив ее мундир и юбку, содрав лишь погоны и петлицы. Акулина жалела всех. Участливо погладила по сцепленным в «замок» рукам бывшей надзирательницы. Она научилась прощать всех, кто, как ей думалось, ослеплен властью, кровью, войной и по сей причине не ведает, что творит. Но больше всех она сейчас печалилась о сыне Лёньке, который уже несколько раз находился на грани гибели и спасался исключительно чудом. Мысленно она прощалась с ним…
…рабочая сила, годная для использования, перед отправкой должна быть собрана в сборном лагере. Выдача немецких документов будет производиться только в районе приемки в виде серых и зеленых бланков, сходных с документами польских рабочих. Ответственность за доставку в Германию несут комиссии и ваши бюро труда. Транспорты с рабочей силой из бывших русских областей охраняет полиция охраны порядка. Рейхсфюрер СС уже дал на этот счет соответствующие указания[94].
В первые месяцы войны Красная армия несла невиданные потери, но еще больше теряли войска плененных и захваченных врасплох солдат и офицеров. Акулина, Лёнька и другие отправленные на работу люди, побывавшие уже в двух лагерях, видели этих измученных, затравленных, голодных и испуганных бойцов. Мало кто из них держался смело и смотрел прямо и уверенно. Таких немцы, понимавшие толк в психологии пленных, расстреливали и уничтожали в первую очередь при каждом удобном случае. Таким образом они решали две задачи одновременно: избавлялись от потенциальных бунтовщиков и демонстрировали непреклонную жестокость как назидание остальным. Экзекуции следовали одна за другой без остановок.
Переселенческий лагерь, в котором находились уже несколько дней Лёнька с матерью, не был предназначен для военнопленных, и их здесь не было. Однако по какой-то ошибке или из-за слишком активной перевозки рабов, пленников, заключенных и других категорий наших граждан с востока на запад, в Германию, на станцию прибыл и был разгружен целый состав военнослужащих, еще недавно сражавшихся в рядах Красной армии. Под совместным конвоем эсэсовцев и усташей, под лай и вой двух десятков немецких овчарок их провели строем через весь лагерь и прогнали к злополучному рву за лагерным забором. Женщины прекрасно знали, что всех, кого отправляли в это недоброе место, скорее всего, ждала печальная участь. Даже «похоронные бригады», которые периодически гоняли на очередные погребение и санобработку, каждый раз вполне обоснованно опасались уже никогда не вернуться к своим в землянку.
Акулина тоже побывала в такой группе и, напуганная, еще больше боялась за сына. Она вернула ему губную гармошку, перед этим успев ополоснуть ее в дождевой воде, пока пробиралась с остальными в лагерь из могильного оврага. После чего ее вместе с теми, кто был в той «погребальной команде», выхватили из землянки и отправили в так называемый карцер на десять суток.
Мальчишка снова остался один, все еще не оправившись от травм и сотрясения мозга. Галя и Настя взяли над ним шефство и делились редкими кусочками серого кислого хлеба, который два раза в день раздавали заключенным. Пошли третьи сутки, как мама была арестована и наказана, хотя большинство людей уже потеряли счет дням и неделям немецкого рабского плена. Но именно этот день особо запомнился всем узникам переселенческого лагеря.
Первыми в лагере появились собаки. Точнее – их услышали все заключенные. Они шли на длинных поводках впереди инструкторов и, навострив уши, водили своими крупными черными мордами, беспрерывно рыча и лая. У них был красивый рыже-черный окрас, умные большие глаза и крупные мягкие лапы. Дети восторженно загалдели, встречая добрых животных, издревле преданно служивших людям. Они подбежали вплотную к забору из колючей проволоки и стали протягивать сквозь нее руки, пытаясь погладить собачек. Овчарки, завидев протянутые детские руки, отреагировали моментально, и уже через мгновение три собаки вцепились в ладони, пальцы, запястья несчастных наивных детей. Немцы-собаководы не оттаскивали своих кровожадных, умело натренированных питомцев от кричащих и рыдающих детей. Они равнодушно смотрели на жестокую расправу и лишь перекидывались отдельными фразами:
– Мой раньше всех цапнул этого ублюдка!
