– Нет, это моя Гретта отхватила палец у девки!
– Осторожнее, парни! Эти русские ублюдки могут быть заразны для наших собачек. Придется делать уколы.
Под вой и лай собак, слившийся с гоготом и ржанием немецких охранников, с трудом, криками и плачем матери уволокли несчастных покусанных раненых деток от забора, за которым бесновались те, кто должен был защищать и охранять маленьких людей. Но они были натренированы с рождения совсем на другие команды и действия. Все люди в чужой форме, а особенно в лагерной робе, были для этих псов врагами и объектом для убийства. Им разрешалось убивать. Их специально натаскивали, тренировали, обучали: рвать, терзать и уничтожать. Они не различали детей и взрослых. Ярость и злость поощрялись и ценились их хозяевами, и псы это знали и чувствовали.
Как только инструкторы с собаками выстроились вдоль забора в длинный коридор, сквозь него побежали, подгоняемые криками, ударами и даже выстрелами, русские пленные. Собаки отчаянно рвались и бешено заливались, захлебываясь в своей неуемной кровожадности. Перед глазами перепуганных затравленных детей бежали, спотыкаясь, падая, крича, поднимаясь и моля о пощаде, солдаты, их братья и отцы, попавшие в плен. Большинство из них не сдавались, не бросали оружия, не срывали погоны и петлицы, не прятались, а смело, до последнего патрона сражались, брошенные на передовой, окруженные и плененные.
Дети, бывшие с Лёнькой в первом сборном лагере, уже видели, как жестоко и изощренно «развлекаются» немецкие охранники, издеваясь над своими вчерашними противниками, поверженными и обезоруженными, голодными и оборванными, униженными и напуганными. Никто из них не мог дать отпор садистам-охранникам и в лучшем случае принимал муку и смерть, не унижаясь. Вот и сейчас среди бежавших мимо ребячьих взоров людей в изодранной военной форме советских солдат были те, кто останавливался и в полный рост, с криками проклятий в адрес гнавших их садистов, падал под ударами и выстрелами своих беспощадных мучителей. На них набрасывались злобные немецкие псы и безжалостно кромсали их своими жаждущими крови клыками.
Те, кто успевал впиться в пробегавших пленников, рвали куски одежды и мяса, упиваясь льющейся кровью и все больше и больше зверея. Казалось, что эта дикая кровавая экзекуция не закончится никогда. Остервенело лаяли немецкие овчарки; стонали и кричали порванные и укушенные пленные, спешащие пробежать этот адский коридор, чтобы тут же быть отправленными в глубокий овраг; плакали дети; рыдали и выли матери.
Даже открывший окно и куривший возле него лагерфюрер, услыхав эту неимоверную, невыносимую для нормального человеческого слуха жуткую какофонию, поморщился и отошел в глубь кабинета. Он достал с полки картонную коробку и аккуратно открыл ее. Вынул из чехла пластинку «Кольцо нибелунга»[95] Рихарда Вагнера[96]. Бережно, держа двумя пальцами правой руки и двумя левой, дабы не повредить, не поцарапать, поставил ее на свой личный патефон «Telefunken Lido 1938»[97] и заглушил могучей мелодией «Полета валькирий»[98] вопли, крики и лай, несущиеся над вверенным ему лагерем.
Как ни странно, музыку услышали и обитатели за колючей проволокой. Первыми вновь оттопырили и напрягли свои острые уши овчарки и даже прекратили на какое-то время свою кровавую расправу и лай. Над «переселенческим лагерем» разливалась и набирала мощь великая мелодия о богатырской скачке восьми великих воительниц, победивших всех врагов и оглушающих своими победными криками окрестности. Валькирии вели свою кровавую жатву, собирая урожай людских душ.
Относительно клеймения советских военнопленных.
Ввиду того, что советские военнопленные при побегах большей частью снимают с себя опознавательные знаки и не могут быть опознаны как военнопленные, в частности как советские военнопленные, приказываю: каждому советскому военнопленному нанести ляписом клеймо на внутренней стороне левого предплечья.
